Винецкая, ваш выход!

Вот и наша дорогая Маша решила попользовать мою популярность.

Мать с дочерью словно соревновались в ехидстве. Сначала Маша пыталась возражать, что Владимир хвалит её на репетициях, но после визга сестры «А ты шире раздвигай ноги, ещё больше будет хвалить!» — умолкла. Только вздрагивала при каждой обидной реплике.

Так два дятла методично долбили, долбили, долбили в одно место, пока дерево не рухнуло.

— Да подавись ты этой ролью! — вскипела Маша, выхватила сотовый из кармана и дрожащими пальцами набрала номер: — Володя, я отказываюсь от роли в твоем фильме в пользу Марины.

— Кто ты такая, чтобы указывать мне… рановато начинаешь права качать… — Маша не дослушала его гневную отповедь, нажав на отбой звонка.

Вот и всё! Поманив своими дарами, судьба опять повернулась к Маше задом. Отказавшись от роли, она лишилась и любимого человека, который так верил в неё.

— Довольна?! — выплюнула Маша в лицо счастливой Марине. — Теперь твоя очередь «донашивать» за мной роль и любовника, как всю жизнь я твои тряпки и игрушки.

— Машенька, ну что такое ты говоришь? Мы же не миллионеры, чтобы выбрасывать добротные вещи… — растерянно начала оправдываться мать, не замечая, как её дергает за руку муж. Мол, хоть сейчас помолчи!

Но Маша в тот миг уже никого не слышала. Обида, копившаяся годами, раздувала пламя гнева, испепеляющего всё на своем пути. Привычный мир исчез: только глаза Марины, плавающие в радужном сиянии, и её беззвучно шевелящиеся губы, которые вдруг искривились в презрительной гримасе.

Всё. Этого Маша не вынесла и злобно заорала:

— Да чтоб ты сдох… — и в ужасе заткнула собственный рот руками, поняв, что проклинает родную сестру.

Оставаться рядом с родными больше не было сил. Маша так резко развернулась, что каблуки «простонали» в ответ, и кинулась вон из квартиры.

Ноги несли её куда-то: мелькали дома, деверья, люди. Наверное, Маша бежала бы до тех пор, пока в изнеможении не упала б на землю. Ей хотелось загнать себя, чтобы грохочущее в груди сердце остановилось навсегда. Может быть, тогда умрет и единственная мысль, которая подобно кислоте выедала мозг. Мысль кружилась, словно в кольце Мебиуса:

«Я… прокляла… сестру. Сестру… я… прокляла. Прокляла… сестру… я».

Тупик.

Странно, но он материализовался и в реальности: Маша упёрлась в старинный металлический забор. Она бездумно уткнулась в него взглядом, но через мгновение подняла голову вверх и увидела золотящиеся купала собора. И кресты.

Маша подняла руку, перекрестилась и застыла, сраженная мыслью, что не знает, как правильно креститься. Справа налево или слева направо? В семье атеистов разговоры на подобные темы не приветствовались. Но какие-то крохи знаний из книг и бесед, фильмов и пьес всё же просочилось.

БОГ. ПРОЩАЕТ. ВСЕХ.

И цепляясь за кованые завитки решетки, хрипло дышащая Маша «поползла» вдоль ограды, пока не оказалась возле калитки. Толкнула её и вошла в пустой церковный двор. Дверь собора тянула к себе словно магнит — Маша повиновалась этой силе.

Служба уже закончилась, почти все прихожане разошлись. Только несколько старушек нарушали тишину шаркающими шагами. Мерцающие огоньки свечей и лампад, мягкий блеск позолота и запах ладана внушали тихий восторг. Но всё это так не вязалось со страстями, кипевшими в душе Маши. Однако царивший в храме покой каким-то чудесным образом победил бурные эмоции. Так колыбельная песня матери убаюкивает расплакавшегося младенца.

Маша подошла к служке, купила несколько свечей и, смущаясь, спросила:

— А как молятся?

— По всякому… есть молитвы, можешь просто попросить или поблагодарить. Бог всех слышит, да ему и слова-то наши не нужны. Это мы друг перед другом заборы из слов городим, а бог нас насквозь видит. Иди, дочка, к иконе, душа тебе подскажет.

Маша подошла к Богородице. С великой мудростью взирала с иконы на неё мать Иисуса Христа.

— Прости! — Ноги Маши будто подломились, и она осела на колени. — Матерь Божья, прости мои слова и помыслы. Сделай всё, как нужно. Приму любую твою волю…

Рокировка

Жизнь Маши замерла. Нет, время не остановилось, нудно, словно из испорченного крана, капали секунды и слагались в минуты, часы, дни. Происходили какие-то события, но они не находили отклика в Маше. Правда, по инерции она всё также добросовестно училась и где-то подрабатывала, чтобы свести концы с концами. Вроде бы всё как обычно, но мир потерял краски, стал серым. Ничего не доставляло радости, хотя руководитель курса больше, чем других, хвалил Машу за роль в дипломном спектакле.

— Замечательно, каков надлом! Ты действительно вжилась в образ. — И обращаясь к остальным студентам, риторически вопрошал: — Вот почему одна Маша может так играть? А вы? Чему я учил столько лет? На первом курсе вы лучше играли этюды, чем сейчас свои роли.