Фандом: Гарри Поттер. Я муж. Отец. Счастливый человек. И вероотступник. Возможно, это означает, что моё место в Аду, но я всё равно не хотел бы встретиться ещё раз с теми, кто строит Рай.
Добавить в моё избранное
28 мин, 12 сек 3986
ей будет уже поздно замуж.
Я не подал тогда вида, но в моей голове что-то щёлкнуло. И щёлкнуло ещё раз в день, когда Чарли отвозил Гермиону на своём грузовике в ненавистный и презираемый «Дом Змея». Никто не вышел с ней попрощаться. Никто не помахал вслед. Не попытался утешить. Анджелина и Джинни, ещё недавно бывшие с ней неразлучны, старательно делали вид, что не знают Гермиону.
Они смотрели на отъезжающий грузовик из окна на лестнице. Я делал то же самое — только на пролёт выше. Да. Я тоже не вышел, придавленный свинцовым грузом вины, осознающий свою беспомощность. Зато услышал кое-что, повлиявшее на мою дальнейшую жизнь.
— И всё же жалко её, — заметила Анджелина.
— Ей уже не помочь, — возразила Джинни. — Одно хорошо: всё произошло до свадьбы. А представляешь, если бы у неё и Рона был ребёнок? От ребёнка мы не смогли бы отказаться. Но воспитывать его, зная, что он наполовину из «внешних»…
— Председатель Дамблдор не одобрил бы твои слова, — упрекнула Анджелина. — Внешних можно принимать, если они принимают наши законы. Так сказано в Библии. «И не делать различий».
— Можно, но нужно ли? Я считаю, это бы бросило тень на нас всех…
Я сбежал по ступеням так стремительно, что они не успели укрыться на женской половине. И я был в ярости. Вся тяжёлая мутная злость на катастрофическую случайность этого мира, способного внезапно отнять всё, чем ты владел, вылилась в пронзительный вопль:
— Замолчи! Замолчи немедленно!
Дамблдор в день распределения сказал, что моя мать была из «внешних». Студентка теологического факультета, она приехала в Общину писать диссертацию — и осталась.
В тот день я в первый и последний раз увидел, какого цвета глаза у Джинни. Светло-карие с тёмными точками на радужке. И они были расширены от шока. Анджелина пришла в себя первой и, заведя Джинни себе за спину, ровным, нарочито спокойным голосом заметила:
— Гарри, ты же знаешь, что тебе нельзя с нами разговаривать.
— Да?! Разумеется. Нельзя говорить, нельзя думать, нельзя мечтать. А вот обсуждать других людей за спиной — можно! Никто не помнит, что говорится о злословии?!
— Я приношу свои извинения за эту беседу, — всё так же спокойно продолжила Анджелина. — На правах старшей, я должна была быть убедительнее. Это больше не повторится. Всё?
Её тон и непробиваемое ощущение собственного достоинства охладили мой пыл. Я утратил тот импульс отчаянья, который заставил меня одолеть лестничный пролёт за считанные секунды, и смешался.
— Да, всё, — я опустил голову. — Извини.
И кинулся прочь без дальнейших объяснений. Но в голове пульсировала одна простая мысль: «Я не могу здесь остаться». Жениться на Джинни, принимать законы Общины и научить им своих детей. Законы, которые позволяют разлучить человека с семьёй. Законы, которые лишают его права на новую семью и заставляют отвечать за чужие преступления. Законы, в которых так много рационального, но так фатально мало любви.
Итак, мне было почти восемнадцать, и я решил бежать.
Без плана и, разумеется, без денег. С другой стороны… я умел обрабатывать землю, водить машину и ухаживать за скотом. Не так уж и мало, правда? Я был уверен, что на какой-нибудь ферме обязательно найду работу. А нет — стану воровать, как меня когда-то обучил в детдоме Фил.
Мысль о допустимости греха пришла просто и буднично. Стоит разочароваться в добродетелях, как на свободное место устремляется грех. А следом за этой мыслью пришло удивительное ощущение свободы: я мог делать что угодно. Да, я пересёк общинные земли за одну ночь, прячась в придорожных канавах и среди пшеничных колосьев. Да, я боялся каждого шороха. Но я был свободен. Странно, не правда ли?
Если бы не то опьяняющее чувство, я никогда не решился бы перед уходом завернуть в «Дом Искушений», чтобы последний раз (как я думал) повидаться с Гермионой. На новом месте она должна была работать в аптеке. Я прокрался переулками и постучал в заднюю дверь. Она мне открыла. Мы проговорили всю ночь, но главные слова были произнесены за полчаса до рассвета. Я сказал:
— Я ухожу из Общины. Навсегда. Сегодня.
А она попросила:
— Возьми меня с собой.
Сейчас мне тридцать семь. Я пережил возраст Христа и выжил, возможно, потому, что не представляю из себя ничего особенного. Мой единственный подвиг я совершил девятнадцать лет тому назад, когда взял за руку Гермиону и шагнул вместе с ней в неизвестность. Я работаю на заправочной станции, а она стала ветеринаром. У нас всё хорошо.
Сегодня мне по почте пришёл плотный конверт. Внутри было толстое письмо и фотография. Имя отправителя — Северус Снейп.
Аптекарь. В то утро он поймал нас, когда мы собирались сбежать. Мы были твёрдо уверены, что он сейчас позвонит охране, а он, не глядя, открыл кассу, всучил нам пачку купюр, ключи от своей машины и коротко бросил:
— Убирайтесь.
Я не подал тогда вида, но в моей голове что-то щёлкнуло. И щёлкнуло ещё раз в день, когда Чарли отвозил Гермиону на своём грузовике в ненавистный и презираемый «Дом Змея». Никто не вышел с ней попрощаться. Никто не помахал вслед. Не попытался утешить. Анджелина и Джинни, ещё недавно бывшие с ней неразлучны, старательно делали вид, что не знают Гермиону.
Они смотрели на отъезжающий грузовик из окна на лестнице. Я делал то же самое — только на пролёт выше. Да. Я тоже не вышел, придавленный свинцовым грузом вины, осознающий свою беспомощность. Зато услышал кое-что, повлиявшее на мою дальнейшую жизнь.
— И всё же жалко её, — заметила Анджелина.
— Ей уже не помочь, — возразила Джинни. — Одно хорошо: всё произошло до свадьбы. А представляешь, если бы у неё и Рона был ребёнок? От ребёнка мы не смогли бы отказаться. Но воспитывать его, зная, что он наполовину из «внешних»…
— Председатель Дамблдор не одобрил бы твои слова, — упрекнула Анджелина. — Внешних можно принимать, если они принимают наши законы. Так сказано в Библии. «И не делать различий».
— Можно, но нужно ли? Я считаю, это бы бросило тень на нас всех…
Я сбежал по ступеням так стремительно, что они не успели укрыться на женской половине. И я был в ярости. Вся тяжёлая мутная злость на катастрофическую случайность этого мира, способного внезапно отнять всё, чем ты владел, вылилась в пронзительный вопль:
— Замолчи! Замолчи немедленно!
Дамблдор в день распределения сказал, что моя мать была из «внешних». Студентка теологического факультета, она приехала в Общину писать диссертацию — и осталась.
В тот день я в первый и последний раз увидел, какого цвета глаза у Джинни. Светло-карие с тёмными точками на радужке. И они были расширены от шока. Анджелина пришла в себя первой и, заведя Джинни себе за спину, ровным, нарочито спокойным голосом заметила:
— Гарри, ты же знаешь, что тебе нельзя с нами разговаривать.
— Да?! Разумеется. Нельзя говорить, нельзя думать, нельзя мечтать. А вот обсуждать других людей за спиной — можно! Никто не помнит, что говорится о злословии?!
— Я приношу свои извинения за эту беседу, — всё так же спокойно продолжила Анджелина. — На правах старшей, я должна была быть убедительнее. Это больше не повторится. Всё?
Её тон и непробиваемое ощущение собственного достоинства охладили мой пыл. Я утратил тот импульс отчаянья, который заставил меня одолеть лестничный пролёт за считанные секунды, и смешался.
— Да, всё, — я опустил голову. — Извини.
И кинулся прочь без дальнейших объяснений. Но в голове пульсировала одна простая мысль: «Я не могу здесь остаться». Жениться на Джинни, принимать законы Общины и научить им своих детей. Законы, которые позволяют разлучить человека с семьёй. Законы, которые лишают его права на новую семью и заставляют отвечать за чужие преступления. Законы, в которых так много рационального, но так фатально мало любви.
Итак, мне было почти восемнадцать, и я решил бежать.
Без плана и, разумеется, без денег. С другой стороны… я умел обрабатывать землю, водить машину и ухаживать за скотом. Не так уж и мало, правда? Я был уверен, что на какой-нибудь ферме обязательно найду работу. А нет — стану воровать, как меня когда-то обучил в детдоме Фил.
Мысль о допустимости греха пришла просто и буднично. Стоит разочароваться в добродетелях, как на свободное место устремляется грех. А следом за этой мыслью пришло удивительное ощущение свободы: я мог делать что угодно. Да, я пересёк общинные земли за одну ночь, прячась в придорожных канавах и среди пшеничных колосьев. Да, я боялся каждого шороха. Но я был свободен. Странно, не правда ли?
Если бы не то опьяняющее чувство, я никогда не решился бы перед уходом завернуть в «Дом Искушений», чтобы последний раз (как я думал) повидаться с Гермионой. На новом месте она должна была работать в аптеке. Я прокрался переулками и постучал в заднюю дверь. Она мне открыла. Мы проговорили всю ночь, но главные слова были произнесены за полчаса до рассвета. Я сказал:
— Я ухожу из Общины. Навсегда. Сегодня.
А она попросила:
— Возьми меня с собой.
Сейчас мне тридцать семь. Я пережил возраст Христа и выжил, возможно, потому, что не представляю из себя ничего особенного. Мой единственный подвиг я совершил девятнадцать лет тому назад, когда взял за руку Гермиону и шагнул вместе с ней в неизвестность. Я работаю на заправочной станции, а она стала ветеринаром. У нас всё хорошо.
Сегодня мне по почте пришёл плотный конверт. Внутри было толстое письмо и фотография. Имя отправителя — Северус Снейп.
Аптекарь. В то утро он поймал нас, когда мы собирались сбежать. Мы были твёрдо уверены, что он сейчас позвонит охране, а он, не глядя, открыл кассу, всучил нам пачку купюр, ключи от своей машины и коротко бросил:
— Убирайтесь.
Страница 7 из 8
