Изображение на экране дернулось, пошло волнами и, наконец, утонуло в густой ряби. Все как всегда. Старенький переносной черно-белый «Рекорд», служивший ему с начала Горбачевских реформ, в последнее время часто подводил. Всему есть срок и он, к сожалению, имеет свойство истекать. Несмотря на это, он не решался выбросить телевизор, перевозил его с собой и иногда смотрел новости, заканчивающиеся, как сегодня, полным поглощением изображения и звука. Надо было давно купить радио и настроить на волну первого канала, на котором он был чертовски популярен…
Добавить в моё избранное
11 мин, 55 сек 3629
Разведка перед боем. Руки девушки были грязными.
— Где же ты так испачкалась? Ай-яй-яй. Ну, ничего, сейчас мы грязное-то уберем.
Он надавил на нож, и лезвие погрузилось в плоть, оставляя бордовую дорожку. Девушка снова затрепыхалась, словно мотылек. Нет, она еще не готова. Он сделал надрез перпендикулярно первому и отложил нож. Теперь ему нужна была аккуратность, чтобы не прихватить лишнего. Он взял скальпель и принялся за работу. Надрезал уголок и взялся двумя пальцами, немного потянул, и миллиметр за миллиметром лоскуток кожи начал отходить от бывшей хозяйки. Кровь сочилась по кусочкам жира. Он сделал последний надрез, и лоскуток отделился от руки, обнажив неровный бордовый от крови четырехугольник. Девушка на этот раз не потеряла сознание. Она корчилась от боли, плакала и смотрела на Охотника с мольбой о пощаде в глазах.
Он хотел ее пожалеть. Очень хотел. Именно за этим он здесь. Именно за этим и она здесь.
Он отбросил лоскут кожи, обошел девушку и встал за спиной. Взял в руку влажные волосы и понюхал их. Аромат духов перемешался с запахом пота. Странно, но он не чувствовал запаха страха. Охотник потянул девушку за волосы и резко провел скальпелем по коже. С неприятным чавканьем часть скальпа отошла от черепа. Девушка задергалась, и кузов наполнил запах страха, смрад безысходности. И это ему не понравилось. Безысходность равна отказу от поиска выхода, от борьбы, от желания повернуть все в свою пользу. Безысходность — это нахождение положительных моментов даже в собственной смерти.
Он снова обошел стул и встал перед трясущейся девушкой.
— Ну как ты, милая? — Он показал ей скальп. — Хочешь, чтобы все закончилось? Ты хочешь, чтобы все закончилось?! — закричал он и со злостью отбросил окровавленный скальп в угол фургона. — У нас ничего не может закончиться, потому что ни хера еще не началось! — Он нагнулся к девушке. — Смотри на меня! — приказал он, когда та попыталась отвернуться. — Чем раньше ты меня возненавидишь, тем быстрее это закончится.
Она его ненавидела с тех пор, как поняла, что ее похитили. Он был уверен в этом. Но это была другая ненависть — бытовая, что ли? Ненависть к соседу, время от времени выливающему под калитку помои. До ярости еще далеко — так, тихая злоба.
Он снова взял шило и, не раздумывая, воткнул в кровоточащий четырехугольник на предплечье. Девушка закрыла глаза и замычала. Охотник удовлетворенно кивнул и достал длинногубцы. У трети после манипуляций с этим инструментом появляются первые признаки настоящей ненависти.
Охотник подошел к девушке, погладил по еще здоровой кисти, взял за средний палец и поднес к нему длинногубцы. Подсунул под ноготь одну «губу», накрыл второй и дернул. Видимо, он плохо сжал в руках инструмент, потому что ноготь сломался, не причинив девушке особой боли. Охотник проделал то же самое с каждым ногтем руки. За каждой «чешуйкой», прихваченной длинногубцами, тянулись кровавые нити. Закончив с ногтями, Охотник посмотрел в глаза девушки. Ничего… Или все-таки что-то промелькнуло? Что-то типа: чтоб ты сдох! Хорошо. Нельзя останавливаться. Жгучая, но тихая боль может утопить в себе зародыш ярости. Тогда как острая и нарастающая способна, словно вулкан, выплеснуть ненависть и агрессию.
Он схватил молоток и ударил по руке с одним единственным ногтем. Девушка дернулась, скотч впился в кожу, оставляя белые отпечатки. Он даже подумал: вот она, ярость; поэтому не сдержался и ударил молотком по ноге в сандалии на пробковой подошве. Лямки, кажущиеся в полумраке черными, лопнули вместе с кожей, кровь побежала тоненькими струйками, огибая пальцы, давно не видевшие педикюра. Он только сейчас заметил неухоженные ногти на ступнях. Издеваться над принцессой или крестьянкой — такого вопроса даже не стояло. У него была абсолютно другая цель. И будь у его жертвы одна нога, а на ней десять пальцев с педикюром через один, даже это не смогло бы его остановить.
Охотник пересчитал пальцы девушки. Так, на всякий случай. Десять, причем на обеих ногах вместе. А вот одну сандалию она все-таки потеряла.
— Дурашка, говорил же, не трепыхайся, — улыбнулся он. — Как же ты теперь без сандальки? Чего молчишь? — Он присел на корточки и погладил голую ступню. —Тут ты должна сказать: ты что, издеваешься?! — Охотник начал кривляться, говоря высоким голосом. — Какая, на хер, сандалька?! Я умру раньше от потери крови или болевого шока, чем от воспаления легких!
Закончив театральную постановку одного актера, Охотник улыбнулся единственному зрителю и добавил своим голосом:
— И то верно. Продолжим?
Он очень кстати прихватил кабелерез. Выбирал между ним и болторезом, но кабелерез выиграл из-за особенности рабочей части. Лезвия инструмента были загнуты, как клюв у клёста. Подцепил одним ножом то, что хочешь разделить, а вторым придавил. Опля — готово.
Сегодня он хотел поделить эту милую девушку. Поделить без остатка.
— Где же ты так испачкалась? Ай-яй-яй. Ну, ничего, сейчас мы грязное-то уберем.
Он надавил на нож, и лезвие погрузилось в плоть, оставляя бордовую дорожку. Девушка снова затрепыхалась, словно мотылек. Нет, она еще не готова. Он сделал надрез перпендикулярно первому и отложил нож. Теперь ему нужна была аккуратность, чтобы не прихватить лишнего. Он взял скальпель и принялся за работу. Надрезал уголок и взялся двумя пальцами, немного потянул, и миллиметр за миллиметром лоскуток кожи начал отходить от бывшей хозяйки. Кровь сочилась по кусочкам жира. Он сделал последний надрез, и лоскуток отделился от руки, обнажив неровный бордовый от крови четырехугольник. Девушка на этот раз не потеряла сознание. Она корчилась от боли, плакала и смотрела на Охотника с мольбой о пощаде в глазах.
Он хотел ее пожалеть. Очень хотел. Именно за этим он здесь. Именно за этим и она здесь.
Он отбросил лоскут кожи, обошел девушку и встал за спиной. Взял в руку влажные волосы и понюхал их. Аромат духов перемешался с запахом пота. Странно, но он не чувствовал запаха страха. Охотник потянул девушку за волосы и резко провел скальпелем по коже. С неприятным чавканьем часть скальпа отошла от черепа. Девушка задергалась, и кузов наполнил запах страха, смрад безысходности. И это ему не понравилось. Безысходность равна отказу от поиска выхода, от борьбы, от желания повернуть все в свою пользу. Безысходность — это нахождение положительных моментов даже в собственной смерти.
Он снова обошел стул и встал перед трясущейся девушкой.
— Ну как ты, милая? — Он показал ей скальп. — Хочешь, чтобы все закончилось? Ты хочешь, чтобы все закончилось?! — закричал он и со злостью отбросил окровавленный скальп в угол фургона. — У нас ничего не может закончиться, потому что ни хера еще не началось! — Он нагнулся к девушке. — Смотри на меня! — приказал он, когда та попыталась отвернуться. — Чем раньше ты меня возненавидишь, тем быстрее это закончится.
Она его ненавидела с тех пор, как поняла, что ее похитили. Он был уверен в этом. Но это была другая ненависть — бытовая, что ли? Ненависть к соседу, время от времени выливающему под калитку помои. До ярости еще далеко — так, тихая злоба.
Он снова взял шило и, не раздумывая, воткнул в кровоточащий четырехугольник на предплечье. Девушка закрыла глаза и замычала. Охотник удовлетворенно кивнул и достал длинногубцы. У трети после манипуляций с этим инструментом появляются первые признаки настоящей ненависти.
Охотник подошел к девушке, погладил по еще здоровой кисти, взял за средний палец и поднес к нему длинногубцы. Подсунул под ноготь одну «губу», накрыл второй и дернул. Видимо, он плохо сжал в руках инструмент, потому что ноготь сломался, не причинив девушке особой боли. Охотник проделал то же самое с каждым ногтем руки. За каждой «чешуйкой», прихваченной длинногубцами, тянулись кровавые нити. Закончив с ногтями, Охотник посмотрел в глаза девушки. Ничего… Или все-таки что-то промелькнуло? Что-то типа: чтоб ты сдох! Хорошо. Нельзя останавливаться. Жгучая, но тихая боль может утопить в себе зародыш ярости. Тогда как острая и нарастающая способна, словно вулкан, выплеснуть ненависть и агрессию.
Он схватил молоток и ударил по руке с одним единственным ногтем. Девушка дернулась, скотч впился в кожу, оставляя белые отпечатки. Он даже подумал: вот она, ярость; поэтому не сдержался и ударил молотком по ноге в сандалии на пробковой подошве. Лямки, кажущиеся в полумраке черными, лопнули вместе с кожей, кровь побежала тоненькими струйками, огибая пальцы, давно не видевшие педикюра. Он только сейчас заметил неухоженные ногти на ступнях. Издеваться над принцессой или крестьянкой — такого вопроса даже не стояло. У него была абсолютно другая цель. И будь у его жертвы одна нога, а на ней десять пальцев с педикюром через один, даже это не смогло бы его остановить.
Охотник пересчитал пальцы девушки. Так, на всякий случай. Десять, причем на обеих ногах вместе. А вот одну сандалию она все-таки потеряла.
— Дурашка, говорил же, не трепыхайся, — улыбнулся он. — Как же ты теперь без сандальки? Чего молчишь? — Он присел на корточки и погладил голую ступню. —Тут ты должна сказать: ты что, издеваешься?! — Охотник начал кривляться, говоря высоким голосом. — Какая, на хер, сандалька?! Я умру раньше от потери крови или болевого шока, чем от воспаления легких!
Закончив театральную постановку одного актера, Охотник улыбнулся единственному зрителю и добавил своим голосом:
— И то верно. Продолжим?
Он очень кстати прихватил кабелерез. Выбирал между ним и болторезом, но кабелерез выиграл из-за особенности рабочей части. Лезвия инструмента были загнуты, как клюв у клёста. Подцепил одним ножом то, что хочешь разделить, а вторым придавил. Опля — готово.
Сегодня он хотел поделить эту милую девушку. Поделить без остатка.
Страница 2 из 4
