Фандом: Гарри Поттер. Мы никогда не ставим Рона перед выбором. Никогда не порицаем друг друга, а если и ненавидим, то больше самих себя.
Добавить в моё избранное
25 мин, 39 сек 9246
Приходится переводить кучу документов и старых переписей, что само по себе выносит мозг, а я еще и не могу сконцентрироваться на задании. Рон, кажется, начинает заглядываться на Лаванду, все чаще болтает о ней перед отбоем, ожидая моего живого участия в разговоре, а я только и думаю о том, что если бы это была Гермиона, я бы не чувствовал себя так паршиво.
Но Рон — взрослый мальчик. Рон может хотеть того, что мы не в силах ему дать.
Главный герой крутящегося в моей голове кино. Причина всего отравляющего и рвущего на куски и всего прекрасного, что я чувствую.
«Чего-то в нас не хватает, мы недостаточно хороши».
— Гоблины, — говорит Эрни, листая справочник, — не ввязываются в войны за права, только за собственность.
«Почему тебя не напрягает это влечение, Гарри? Потому что это естественно? Потому что в него невозможно не влюбиться — в его смех, его нелепые шутки, его губы, целующие в макушку, руки, нежно треплющие по волосам?»
Золото и металлы, драгоценные камни, лениво тянет Макмиллан, подпирая щеку кулаком, их добыча и обработка испокон веков были вотчиной гоблинов. Физиологические особенности, строение их скелета, глубоко посаженные не привычные свету глаза и толстая кожа способствуют долгому нахождению в шахтах и кузницах.
«Заткнись, просто заткнись».
Гоблины ни разу за всю историю не выступали чьей-либо союзной силой, сообщают нам. Очаровательно. Царапаю на листке бумаги записку, в которой рассказываю про Лаванду, толкаю Гермионе под руку. Она читает, не меняясь в лице. Только темнота зрачков слегка вытесняет цвет радужки.
Уже записала, скучающим тоном говорит она Макмиллану, спасибо.
Записка отправляется в карман ее теплой толстовки с капюшоном.
Если бы так же легко можно было убрать все посторонние мысли.
Если бы.
— Знаешь, что такое круговая аргументация? — спрашивает Гермиона, когда Эрни наконец бросает попытки завязать с нами разговор и идет искать учебник по грамматике гоблинского. Я вижу светлую макушку Макмиллана, склонившуюся к пыльным нумерованным томам, среди которых бесчисленные словари, рунические сборники и даже самоучители русалочьих наречий.
— Ну, — в памяти что-то шевелится, вспоминается, как в первом семестре нас учили правильно выстраивать ход рассуждений. — Логическая ошибка?
Гермиона кивает. Ее взгляд на миг отрывается от конспектов:
— А теперь скажи.
— Что? — я криво усмехаюсь, но у меня холодеет в животе. Почему у меня постоянное чувство, будто она знает мои мысли наперед?
— Не прикидывайся, Поттер.
Гермиона не называет меня так практически никогда, и сейчас я вижу по ее дрогнувшим губам, что с них едва не сорвалось привычное «Гарри». Она произносит мое имя как-то по-особому: глухо и мягко. Чуточку устало и всегда с оттенком едва уловимой нежности.
Моя Гермиона.
Которую я знаю бесконечно долго, вместе с ее привычками, интонациями, взглядами.
Эрни наклоняется и пытается за корешок подцепить учебник, а я наклоняюсь ближе к столу и шепчу так, что сам себя почти не слышу:
— Мы недостаточно хороши.
Слова, бьющие наотмашь покруче кулака в краге.
Гермиона вдыхает на сотую долю секунды дольше. Я смотрю на ее аккуратно заплетенные в косу волосы, на приоткрывшиеся губы, на тонкую шею и скрещенные пальцы, лишь бы не в глаза.
— Недостаточно, — повторяю тверже.
— И?
— Мы не нужны ему.
— Почему?
— Потому что мы недостаточно хороши! — выпаливаю я чуть громче, чем планировал. Макмиллан оборачивается на нас, но за три ряда стеллажей от нас он не в состоянии ничего услышать.
— Вот это, — вкрадчиво произносит Гермиона, откладывая перо, — и есть круговая аргументация. Логическая ошибка.
В пятницу вечером Уильямсон оформляет нашей группе портключ в лес Пазлвуд, и мы проводим тренировку под котлованом пасмурного свинцового неба, оцепленного со всех сторон массивными ветвистыми кронами. Дождь практически не добирается до одежды, но осенний холод продирает до костей, а от дыхания в воздух вырываются облачка пара. На много миль вокруг одни вековые деревья с щербатыми могучими стволами. Причудливо изгибающиеся в попытке урвать ласку солнечных дней — сейчас они упираются в бездушное серое месиво облаков.
В воздухе витает аромат смолы и влажной прелой земли.
Подошвы наших ботинок утопают в покрове пружинистого мха.
— Пошел он, — шипит Лаванда, затягивая светлые волосы в узел на затылке. Ее лицо кажется намного бледнее в свете дня, и шрам на шее, оставленный клыками Сивого, проступает четче. Браун буравит взглядом спину Сэвиджа, когда он отходит к оврагу, чтобы прикинуть, где сделать привал. — Пока мы тренируемся здесь, они шастают на свободе.
Они — это бывшие пожиратели, улизнувшие до суда.
Но Рон — взрослый мальчик. Рон может хотеть того, что мы не в силах ему дать.
Главный герой крутящегося в моей голове кино. Причина всего отравляющего и рвущего на куски и всего прекрасного, что я чувствую.
«Чего-то в нас не хватает, мы недостаточно хороши».
— Гоблины, — говорит Эрни, листая справочник, — не ввязываются в войны за права, только за собственность.
«Почему тебя не напрягает это влечение, Гарри? Потому что это естественно? Потому что в него невозможно не влюбиться — в его смех, его нелепые шутки, его губы, целующие в макушку, руки, нежно треплющие по волосам?»
Золото и металлы, драгоценные камни, лениво тянет Макмиллан, подпирая щеку кулаком, их добыча и обработка испокон веков были вотчиной гоблинов. Физиологические особенности, строение их скелета, глубоко посаженные не привычные свету глаза и толстая кожа способствуют долгому нахождению в шахтах и кузницах.
«Заткнись, просто заткнись».
Гоблины ни разу за всю историю не выступали чьей-либо союзной силой, сообщают нам. Очаровательно. Царапаю на листке бумаги записку, в которой рассказываю про Лаванду, толкаю Гермионе под руку. Она читает, не меняясь в лице. Только темнота зрачков слегка вытесняет цвет радужки.
Уже записала, скучающим тоном говорит она Макмиллану, спасибо.
Записка отправляется в карман ее теплой толстовки с капюшоном.
Если бы так же легко можно было убрать все посторонние мысли.
Если бы.
— Знаешь, что такое круговая аргументация? — спрашивает Гермиона, когда Эрни наконец бросает попытки завязать с нами разговор и идет искать учебник по грамматике гоблинского. Я вижу светлую макушку Макмиллана, склонившуюся к пыльным нумерованным томам, среди которых бесчисленные словари, рунические сборники и даже самоучители русалочьих наречий.
— Ну, — в памяти что-то шевелится, вспоминается, как в первом семестре нас учили правильно выстраивать ход рассуждений. — Логическая ошибка?
Гермиона кивает. Ее взгляд на миг отрывается от конспектов:
— А теперь скажи.
— Что? — я криво усмехаюсь, но у меня холодеет в животе. Почему у меня постоянное чувство, будто она знает мои мысли наперед?
— Не прикидывайся, Поттер.
Гермиона не называет меня так практически никогда, и сейчас я вижу по ее дрогнувшим губам, что с них едва не сорвалось привычное «Гарри». Она произносит мое имя как-то по-особому: глухо и мягко. Чуточку устало и всегда с оттенком едва уловимой нежности.
Моя Гермиона.
Которую я знаю бесконечно долго, вместе с ее привычками, интонациями, взглядами.
Эрни наклоняется и пытается за корешок подцепить учебник, а я наклоняюсь ближе к столу и шепчу так, что сам себя почти не слышу:
— Мы недостаточно хороши.
Слова, бьющие наотмашь покруче кулака в краге.
Гермиона вдыхает на сотую долю секунды дольше. Я смотрю на ее аккуратно заплетенные в косу волосы, на приоткрывшиеся губы, на тонкую шею и скрещенные пальцы, лишь бы не в глаза.
— Недостаточно, — повторяю тверже.
— И?
— Мы не нужны ему.
— Почему?
— Потому что мы недостаточно хороши! — выпаливаю я чуть громче, чем планировал. Макмиллан оборачивается на нас, но за три ряда стеллажей от нас он не в состоянии ничего услышать.
— Вот это, — вкрадчиво произносит Гермиона, откладывая перо, — и есть круговая аргументация. Логическая ошибка.
В пятницу вечером Уильямсон оформляет нашей группе портключ в лес Пазлвуд, и мы проводим тренировку под котлованом пасмурного свинцового неба, оцепленного со всех сторон массивными ветвистыми кронами. Дождь практически не добирается до одежды, но осенний холод продирает до костей, а от дыхания в воздух вырываются облачка пара. На много миль вокруг одни вековые деревья с щербатыми могучими стволами. Причудливо изгибающиеся в попытке урвать ласку солнечных дней — сейчас они упираются в бездушное серое месиво облаков.
В воздухе витает аромат смолы и влажной прелой земли.
Подошвы наших ботинок утопают в покрове пружинистого мха.
— Пошел он, — шипит Лаванда, затягивая светлые волосы в узел на затылке. Ее лицо кажется намного бледнее в свете дня, и шрам на шее, оставленный клыками Сивого, проступает четче. Браун буравит взглядом спину Сэвиджа, когда он отходит к оврагу, чтобы прикинуть, где сделать привал. — Пока мы тренируемся здесь, они шастают на свободе.
Они — это бывшие пожиратели, улизнувшие до суда.
Страница 4 из 8
