Боеголовка в зубах

Мы можем жать сотню от пола, терпеть пот, разъедающий глаза и свежие раны. Истязать себя, превращая в совершенные машины для уничтожения. Но какой в этом толк, если наша война проходит мимо?

На наш век, добавляет Лаванда мрачно, не осталось уже ничего. Поколение, слишком рано оказавшееся в замешательстве перед будущим. Дети, в которых вот-вот кончится завод.

Ветки хрустят под подошвами.

Сэвидж возвращается, заявляя, что выходные мы проведем прямо здесь и здесь же пройдем воскресный комплекс тренировок. Медведь выглядит не очень довольным, а вот Гермиона и Дин кажутся вполне воодушевленными, разбирают рюкзаки и бурно обсуждают времена, когда отправлялись в походы вместе с родителями и варили супы из рыбных консервов. «Как мило. Сейчас стошнит», — бурчит Лаванда, я поворачиваюсь к Рону и закатываю глаза. Он мрачно посмеивается в ответ и резко проводит пальцем по шее. В кого бы он ни втрескался, пренебрежение, направленное на меня и Гермиону, всегда приводит его в бешенство.

Снова хрустят ветки, и мое ухо опаляет смрадное дыхание командора.

— Группа, построиться! — Сэвидж смотрит на нас, как на отбросы человеческого рода. — Потом будете чесать языками.

В лес с негромким хлопком аппарирует Уильямсон, кутаясь в утепленную мантию, перешагивает через мощную систему древесных корней. Рядом с широкоплечим огромным Сэвиджем он кажется худосочным и болезным, хотя его силы хватит, чтобы опрокинуть нас семерых, вздумай мы напасть всем скопом. Уильямсон окидывает нас кратким строгим взглядом, но теплоты в его глазах на деле гораздо больше, чем в пренебрежительном прищуре Сэвиджа. Он разбивает нас на пары и объясняет, чем будем заниматься остаток вечера.

Я оказываюсь напротив Гермионы, мы без лишних слов концентрируемся — иначе, чем серьезно, мы к боевой магии не относимся — и начинаем имитировать отражение серии быстрых атак.

Упражнение довольно нудное, на выработку автоматизма, в нем нет даже соревновательной составляющей. Выпад — блок, выпад — блок, несколько выпадов подряд — щит, и по новому кругу.

Вспышки заклятий рассекают воздух с характерным свистом, мелодией боя, к которой я привычен. Под колыбельную этих звуков мое сердце бьется ритмично и ровно, и я чувствую — как ни странно — лишь необъяснимое, близкое к счастью умиротворение. Упражнение продолжается до самого наступления темноты, и я в первый раз настолько ухожу в процесс, отражая вспышки заклятий, что совсем не оглядываюсь на Рона.

— Отбой, — Уильямсон появляется из сумеречной мглы ярким алым пятном с нашивкой аврорской эмблемы на плече. — Сегодня ночуем по двое-трое.

Сэвидж скупо ухмыляется, почесывая эспаньолку на остром подбородке, и заявляет, что спать мы будем в одноместной палатке, причем никак не увеличенной магией. Неудобства на тренировочном этапе, говорит он, закаляют дух и увеличивают шансы на выживание в полевых условиях.

Полчаса мы возимся с палаткой, собирая ее вручную. С Роном натягиваем брезент и втыкаем колышки. Макмиллан и Томас разбирают свою довольно быстро и заваливаются внутрь, подкалывая нас и комментируя сборку оттуда. «Дураки», — улыбается Гермиона, запуская в них свернутым спальником, а мы с Роном переглядываемся — давно не видели, чтобы она улыбалась так естественно и легко.

Томас громко причитает, что туго свернутый кулек чуть не снес ему половину башки, а Макмиллан хохочет.

— Отбой, — рявкает Сэвидж.

— Да, сэр.

— Есть, сэр.

Мы по очереди переодеваемся в майки и шорты в палатке, накладываем согревающие чары — единственная допустимая поблажка — и забираемся внутрь уже вместе.

Начинается.

Рон плюхается посередине прямо поверх спальника. Мы с Гермионой устраиваемся по бокам от него и жмемся ближе, проклиная полевые условия, Сэвиджа, который свою палатку раздул изнутри до размеров лофта, и пресловутую близость, от которой по коже бегут мурашки.

Мой пах трется о бедро Рона при любой попытке повернуться, и это чертовски неловко, потому что в мыслях кипит сплошное месиво похоти, она клубится и растекается от глотки, в которой царапается стон, к низу живота. Нельзя, чтобы Рон знал, нельзя. Потому что если он будет знать, он никогда себе не простит того, что мне отказал. Меня откровенно ведет от запаха чистого тела, от рыжего загривка, мягких волос, в которые приходится утыкаться губами.

А еще я совсем не слышу дыхания Гермионы. Наверное, ей тоже сносит крышу запах мыла и чего-то, неуловимо принадлежащего Рону.

Пытаюсь устроиться удобнее. Чертыхаюсь. Чувствую-чувствую-чувствую, как слегка напрягается член.

Черт.

— Спи уже, мудак, — бормочет Рон, ерзая задницей на съехавшем спальнике. Холодными ступнями он шарит по моим ногам, сопит, закидывает руку на Гермиону, а ногу на меня, и только тогда умиротворенно замирает.

— Пиздато.

— Лучше не придумаешь.