Фандом: Гарри Поттер. Мы никогда не ставим Рона перед выбором. Никогда не порицаем друг друга, а если и ненавидим, то больше самих себя.
Добавить в моё избранное
25 мин, 39 сек 9248
— А по-человечески мы спать уже не можем?
Я пытаюсь освободить ногу и заезжаю пяткой по ноге Гермионы. Она шипит от боли, протягивает руку и так сильно щипает меня за сосок через ткань футболки, что я вздрагиваю и бранюсь прямо Рону в ухо.
Грейнджер тихо посмеивается, и мне, несмотря на то, что выпад был неожиданным и больным, тоже становится жутко смешно. Давно не получал от нее, а ведь это сродни ласковому подзатыльнику или удару книги по голове после сказанного с самодовольной ухмылкой «Так я и есть избранный!».
— Вы оба поехавшие, — Рон недовольно сопит, но в полутьме я вижу, что он ухмыляется над моей перекошенной от боли рожей. — Гермиона, расскажи этому хрену сказку, а то он сейчас заплачет.
— Да иди ты!
Улыбаюсь Рону в плечо, пока Гермиона похрюкивает от смеха с другой стороны. Какое-то время мы молчим, и я вдыхаю их смешанный запах. Ментолового шампуня Рона и ванильного — Гермионы. Запах пота, мыла и сухого пайка, запах роновой футболки и гермиониных духов.
Я наслаждаюсь нашим карманным мирком на троих с брезентовым небом и теплом уставших от истязающих тренировок тел. Что бы ни случилось, кем бы мы ни приходились друг другу, мы всегда будем вместе.
Эти двое пытаются отвлечь меня от задумчивой полудремы, опасаясь, как бы я не заснул, и в полный голос поют дурацкие стишки школьных времен.
«Рональд Уизли — наш король» — шедевр.
«Поттер-вонючка» — классика.
— Вот знаете…
— Что?
— Как бы мы его ни гнобили, а талант у Малфоя все же был.
— Где он сейчас, кстати?
— Хер его знает. Вроде на магическую медицину пошел.
— Ха-ха! Погиб поэтический гений парня…
Приходит Сэвидж, рявкает: «Твой смех распугивает диких кабанов, Уизли!» — и раскладывает нас вальтом.
Рон начинает встречаться с Лавандой.
Я плохо сплю в последние дни. Чувствую, как вязкая усталость окутывает меня тяжелым покрывалом. Мне недостает сил даже на полноценную злость.
Жму пятьдесят от пола, умирая от пекущей дельтовидные мышцы боли. Боль, физическая, грубая, отвлекает.
Макмиллан спрашивает, все ли со мной в порядке.
Вилкой ковыряюсь в вареной спарже, поглядывая на то, как губы Лаванды тянутся к его губам, как они соприкасаются, как Рон подается навстречу с легким смешком. Поцелуй, неожиданно нежный жест для принципиально грубой Браун, выходящий слишком естественным и простым. Как будто так и надо — а может, действительно надо?
Томас спрашивает, в порядке ли я.
Медведь удивленно приподнимает кустистые брови.
Даже Сэвидж на лекции спрашивает, не подыхаю ли я от какой-нибудь страшной заразной болезни.
Только Гермиона ничего не говорит, неслышной тенью ходит за мной в коридорах, бегает рядом на тренировках, провожает по вечерам и в перерывах до комнаты, садится рядом на лекциях, настойчиво вручая свертки с теплой едой. Она невозмутимо записывает конспекты в мои тетради, ровным голосом зачитывает мне параграфы из учебника и забалтывает Рона, когда он начинает подозревать, на самом краю сознания, что эта осенняя меланхолия — его рук дело.
Откуда в Гермионе столько сил?
Она без лишних слов взваливает на плечи спуд наших общих забот. Иногда мне кажется, будто Грейнджер может выволочь из дерьма весь чертов мир, будь он для нее также важен, как я.
Проходит безумная неделя, проведенная на последнем издыхании, вялых потугах механизма жизнеобеспечения внутри. В понимающем молчании Гермионы.
А потом что-то щелкает, больным оглушающим осознанием — так ведь больше нельзя. Я взрываюсь.
— Хватит.
Кроме нас в спальне никого нет — Рон и Дин отрабатывают два часа тренировок за отлучку домой на прошлой неделе. Гермиона оставляет попытки заправить мою постель и медленно оборачивается. Ее форменная мантия застегнута под самое горло, но я вижу, как натужно она сглатывает.
И гордо молчит.
Чем больше размышляю о том, как много она преодолела за меня, тем горячее становится ненависть, раздирающая изнутри. Ненависть к собственной недозволительной слабости. Гермиона, хватит, тебе ведь тоже плохо. Скажи, почему ты так спокойна, почему?
— Хватит. Довольно.
— Ты… — она осекается, роняет поднявшиеся было руки обратно в карманы мантии, неловко и сковано. Опускает взгляд.
— Я ведь никогда не хотел, — недостает дыхания. Сердце колотится в груди, как будто изо всех сил хочет сохранить слова непроизнесенными. — Никогда не хотел… смотреть на него так.
Вспоминается четвертый курс, разочарованная Гермиона, даже в слезах красивая, удивительным образом сочетающая в себе хрупкость и стойкость. Вспоминается твердая поступь ее походки и гордый разворот плеч, когда она уходила со Святочного бала, ее отказ от слабости, которую никто бы не поставил в упрек.
Я пытаюсь освободить ногу и заезжаю пяткой по ноге Гермионы. Она шипит от боли, протягивает руку и так сильно щипает меня за сосок через ткань футболки, что я вздрагиваю и бранюсь прямо Рону в ухо.
Грейнджер тихо посмеивается, и мне, несмотря на то, что выпад был неожиданным и больным, тоже становится жутко смешно. Давно не получал от нее, а ведь это сродни ласковому подзатыльнику или удару книги по голове после сказанного с самодовольной ухмылкой «Так я и есть избранный!».
— Вы оба поехавшие, — Рон недовольно сопит, но в полутьме я вижу, что он ухмыляется над моей перекошенной от боли рожей. — Гермиона, расскажи этому хрену сказку, а то он сейчас заплачет.
— Да иди ты!
Улыбаюсь Рону в плечо, пока Гермиона похрюкивает от смеха с другой стороны. Какое-то время мы молчим, и я вдыхаю их смешанный запах. Ментолового шампуня Рона и ванильного — Гермионы. Запах пота, мыла и сухого пайка, запах роновой футболки и гермиониных духов.
Я наслаждаюсь нашим карманным мирком на троих с брезентовым небом и теплом уставших от истязающих тренировок тел. Что бы ни случилось, кем бы мы ни приходились друг другу, мы всегда будем вместе.
Эти двое пытаются отвлечь меня от задумчивой полудремы, опасаясь, как бы я не заснул, и в полный голос поют дурацкие стишки школьных времен.
«Рональд Уизли — наш король» — шедевр.
«Поттер-вонючка» — классика.
— Вот знаете…
— Что?
— Как бы мы его ни гнобили, а талант у Малфоя все же был.
— Где он сейчас, кстати?
— Хер его знает. Вроде на магическую медицину пошел.
— Ха-ха! Погиб поэтический гений парня…
Приходит Сэвидж, рявкает: «Твой смех распугивает диких кабанов, Уизли!» — и раскладывает нас вальтом.
Рон начинает встречаться с Лавандой.
Я плохо сплю в последние дни. Чувствую, как вязкая усталость окутывает меня тяжелым покрывалом. Мне недостает сил даже на полноценную злость.
Жму пятьдесят от пола, умирая от пекущей дельтовидные мышцы боли. Боль, физическая, грубая, отвлекает.
Макмиллан спрашивает, все ли со мной в порядке.
Вилкой ковыряюсь в вареной спарже, поглядывая на то, как губы Лаванды тянутся к его губам, как они соприкасаются, как Рон подается навстречу с легким смешком. Поцелуй, неожиданно нежный жест для принципиально грубой Браун, выходящий слишком естественным и простым. Как будто так и надо — а может, действительно надо?
Томас спрашивает, в порядке ли я.
Медведь удивленно приподнимает кустистые брови.
Даже Сэвидж на лекции спрашивает, не подыхаю ли я от какой-нибудь страшной заразной болезни.
Только Гермиона ничего не говорит, неслышной тенью ходит за мной в коридорах, бегает рядом на тренировках, провожает по вечерам и в перерывах до комнаты, садится рядом на лекциях, настойчиво вручая свертки с теплой едой. Она невозмутимо записывает конспекты в мои тетради, ровным голосом зачитывает мне параграфы из учебника и забалтывает Рона, когда он начинает подозревать, на самом краю сознания, что эта осенняя меланхолия — его рук дело.
Откуда в Гермионе столько сил?
Она без лишних слов взваливает на плечи спуд наших общих забот. Иногда мне кажется, будто Грейнджер может выволочь из дерьма весь чертов мир, будь он для нее также важен, как я.
Проходит безумная неделя, проведенная на последнем издыхании, вялых потугах механизма жизнеобеспечения внутри. В понимающем молчании Гермионы.
А потом что-то щелкает, больным оглушающим осознанием — так ведь больше нельзя. Я взрываюсь.
— Хватит.
Кроме нас в спальне никого нет — Рон и Дин отрабатывают два часа тренировок за отлучку домой на прошлой неделе. Гермиона оставляет попытки заправить мою постель и медленно оборачивается. Ее форменная мантия застегнута под самое горло, но я вижу, как натужно она сглатывает.
И гордо молчит.
Чем больше размышляю о том, как много она преодолела за меня, тем горячее становится ненависть, раздирающая изнутри. Ненависть к собственной недозволительной слабости. Гермиона, хватит, тебе ведь тоже плохо. Скажи, почему ты так спокойна, почему?
— Хватит. Довольно.
— Ты… — она осекается, роняет поднявшиеся было руки обратно в карманы мантии, неловко и сковано. Опускает взгляд.
— Я ведь никогда не хотел, — недостает дыхания. Сердце колотится в груди, как будто изо всех сил хочет сохранить слова непроизнесенными. — Никогда не хотел… смотреть на него так.
Вспоминается четвертый курс, разочарованная Гермиона, даже в слезах красивая, удивительным образом сочетающая в себе хрупкость и стойкость. Вспоминается твердая поступь ее походки и гордый разворот плеч, когда она уходила со Святочного бала, ее отказ от слабости, которую никто бы не поставил в упрек.
Страница 6 из 8
