Боеголовка в зубах

Я с удивлением думаю о Гермионе, которая никогда не позволяла считать собственные желания выше моих.

Пока наш мир раз за разом трещал по швам, самым страшным было — предать друг друга.

Мы никогда не ставим Рона перед выбором. Никогда не порицаем друг друга, а если и ненавидим, то больше самих себя. Никогда не говорим об очевидном вслух. Никогда не признаемся в оглушительной живой боли, выворачивающей наизнанку.

Мы молчим.

И в этом мученическом молчании есть что-то от умирания.

Делаю шаг навстречу.

— Почему, — шепчу на грани слышимости, — ты так спокойна? Как будто я не знаю, что ты тоже… тоже умираешь изнутри.

Гермиона застывает на миг — в ее взгляде отражаются удивление и едва уловимая грусть — и говорит спокойно:

— А я ведь не умираю, Гарри, — голос привычно смягчается на моем имени, становится мелодичным, звонким.

— Почему? — я делаю шаг навстречу, напираю на нее со всем, что накопилось во мне — агрессией, нестерпимым желанием знать, что держит ее на плаву. Откуда в ней этот чертов свет, который не дает мне уйти в горечь и боль, не дает погрузиться на глубину нечеловеческого страдания?

Есть ли у нее ответ на вопрос?

Назови мне цель, назови хоть одну причину идти вперед.

— Почему? — переспрашиваю. — Мы потеряли его, так ведь? И друг друга тоже однажды…

— Нет, — Гермиона сама делает шаг навстречу и кладет руки мне на плечи. Смотрит в глаза и говорит так проникновенно, что волна жара поднимается к загривку, что немеют до зудящего покалывания кончики пальцев: — Я знаю, что переживу все. У меня был и всегда будет Рон, — улыбка трогает губы Гермионы, а в карих глазах теплится знакомый мне отблеск надежды и уверенности. — Но еще больше — рядом всегда. Всегда, когда я нуждаюсь в этом, и даже когда думаю, что справлюсь сама. Всегда, как и все эти годы. Будешь ты.

Сердце стучит так, что Гермиона, должно быть, чувствует это в ладонях гулкой вибрацией.

В глотке и изнутри ребер скребется обжигающий неразборчивый хрип.

Она шепчет:

— Гарри.

Боже.

Я тянусь ближе, обнимаю Гермиону, проезжаясь губами по ее виску. Сгребаю ее пышные волосы пятерней и целую в лоб, в мокрые от слез глаза, в нос и жадно приоткрытые мягкие губы. Мы неловко сталкиваемся зубами, больно — скулами, но обращаем на это мало внимания.

Я не в состоянии думать, я способен только чувствовать всю ее в моих руках, ощущать деревянный край койки под коленями, ее пальцы под моей футболкой, ее губы под дрожащим подбородком, в том самом месте, где тают невысказанные слова.

Я оказываюсь сверху, вжимаю Гермиону в матрас и тяжело, загнанно дышу в унисон с ее неспокойными рваными выдохами. В радужке ее карих глаз все: страсть, преданность, уверенность — и ни на грамм сожаления.

Она переплетает свои пальцы с моими. Ее холодные ладони врезаются в мои потные наждачной бумагой. В этом тесном контакте тел, подслушивании чужого сердцебиения через соприкосновения есть что-то от жизни.

— Мы… — уголки губ Гермионы приподнимаются на краткий миг, но я успеваю заметить. — Мы переживем все.

Бьющая по сердцу правда.

Мы — стойкость и выносливость.

Мы — терпение, крепнущее с годами. Мы — смирение и ожидание.

Мои губы скользят по ее солоноватой от пота шее, пальцы путаются в пуговицах форменной мантии, пробираются под плотную ткань, цепляются за кружево нижнего белья. Ее плечи стыдливо вздрагивают, когда последняя пуговица поддается, когда бретельки бюстгальтера соскальзывают, и я склоняюсь ниже. Под губами теплая кожа и гулкая вибрация сердцебиения. Гермиона вцепляется пальцами в мои взмокшие от пота волосы и тяжело дышит.

Там, где нет моих губ и рук, ее кожа горит зябким холодом.

Нежный сосок твердеет в слабом захвате моих зубов. Между ее ног, где мои пальцы на границе «можно, давай быстрее» и«что ты творишь?», становится горячо и мокро.

— Гарри.

Я поднимаю взгляд, чувствуя во всем теле ведущую легкость и плавность эйфории, растекающейся по венам.

— Мы все равно будем любить его, так ведь?

— Иначе не сумеем, — я легко приподнимаю ее, проезжаюсь напряженным членом по внутренней стороне ее бедра и слышу сдавленный горячий выдох на своих губах, когда зажмуриваюсь. Секунда — ослепительно яркая — остается до того, как изойдет завод механизма. Как ознаменуется начало чего-то нового.

Позволяю себе все.

Я ловлю губами резкий гермионин стон, двигаюсь внутри нее, задыхаясь от распирающего меня ощущения парящей свободы.

Касаюсь пальцами ее влажных губ, оглаживаю линию ее подбородка, веду ладонью по мягкой груди, по подрагивающему плоскому животу. Внутри нее так восхитительно жарко и тесно, что я почти не чувствую стирающихся о каркас кровати колен и саднящего холода нетопленной спальни.