Дело исчезнувшей горничной

Я посмотрел на свою ладонь.

— Насколько я помню, это вот — линия жизни. Что-то она у меня коротковата, не находите?

— Так вы же смотрите на левую ладонь, а нужно на правую. По левой руке можно сказать только, что в детстве вы не отличались крепким здоровьем.

— Это правда. — Я снял перчатку с правой руки.

— А вот на правой — линия жизни очень длинная. О, как интересно! — доктор наклонился, разглядывая мою ладонь, но так и не решаясь взять её в свою. — У вас параллельно линии жизни идёт ещё одна.

— И что это значит? Я веду двойную жизнь?

— А ведь по сути так и есть — вам ведь приходится порой перевоплощаться не то что в простых людей, но даже в бродяг. Помните, как я чуть с лестницы вас не спустил, когда впервые увидел в таком гриме?

— Помню, и мне совершенно непонятно, куда в тот момент делось ваше христианское милосердие, доктор? — закурив, я откинулся на спинку скамейки.

— Возмущённых криков миссис Хадсон я не слышал и предположил самое худшее. Но так как вы изображали старого бродягу, то я решил ограничиться спуском с лестницы и не взялся за кочергу.

— А что вы ещё можете прочитать по моим рукам?

— Что касается ума, тут всё ясно — таланты у вас врождённые и вами потом успешно развитые. Но если вдаваться в особые подробности, то есть вещи, которые я пока что в вас не замечал, а как начинающий хиромант, — тут доктор улыбнулся, — я их вижу на ладони.

— Например?

— Например, у вас есть склонность к романтизму, склонность следовать религиозным учениям, ваша натура страстная, вы много переживаете, но скрываете это — особенно то, что касается сочувствия людям. Также у вас классическая, я бы сказал, картина подавления желаний.

— Какого рода? — не сдержался я.

— Не обязательно чувственных, хотя ваш бугор Венеры совершенно выдающийся.

— Доктор, вы уже увлеклись, — заметил я, надевая перчатку. — Романтизм? Пожалуй, но ведь это можно связать и с артистичностью, верно? Что касается религии, то было время, когда я интересовался различными новомодными в то время трактовками христианства. Особенно в университете. Но потом как-то охладел. Хотя должен сказать, что я с симпатией отношусь к буддизму, а если не вспоминать историю христианской церкви, само учение много сделало для формирования человечества. И по мне уж лучше быть приверженцем теории Ренана, чем вообще отрицать историчность фигуры Христа.

— И я совершенно с вами согласен, — сказал Уотсон. — Пройдёмся? Нога у меня отдохнула.

— Да, пожалуй.

Мы поднялись и отправились дальше. Доктор уже не был так равнодушен к пейзажам. Я не спешил, давая ему возможность без труда приноровиться к моему шагу. Он в задумчивости взял меня под руку — я не возражал.

— А вы, я вижу, не совсем скептик и материалист, как полагается медику, — заметил я.

— О, какое расхожее и ошибочное мнение, Холмс! Конечно, среди врачей много материалистов и совершенных атеистов, которым подавай орган, содержащий душу, совсем как считали в восемнадцатом столетии, но я не отношусь к таким с симпатией, хотя сам скорее агностик. И всё же мне кажется, что это крайность, когда врач перестаёт смотреть на пациента как на существо ещё и духовное, страдающее, а видит в нём один лишь набор симптомов. Я вот прекрасно понимаю вас, когда вы, осматривая тело жертвы, оперируете только логикой, но я более чем уверен, что когда исследование завершено, вы пожалеете о погибшем человеке, пусть даже в глубине души. Врачу также полагается быть спокойным и невозмутимым, когда оказывает помощь или оперирует, но всё же сострадание к больному в нём должно не иссякать и идти рука об руку с решимостью победить болезнь.

Право, одной из заметных черт характера Уотсона было желание видеть в людях самое лучшее. Не скажу, что он был неправ в отношении меня — конечно, я пока не стал холодной и бездушной машиной для логических выкладок. Но наблюдая сегодня за инспектором, я видел в нас нечто общее, и удивительно, как быстро Макдональд заразился профессиональным цинизмом.

— Прекрасно сказано, Уотсон, — промолвил я. — Вы упомянули, что ваша семья вернулась в Англию, и отец ваш спустя какое-то время скончался. А где вы жили ранее?

— В Австралии.

— Да неужели? Признаться, я не замечал в вас ничего, что бы намекало на это.

— Столько времени прошло, да мы и не держались за тамошний уклад или привычки, ведь прожили в Австралии совсем недолго. Отец тяжело переносил климат, хотя, работая инженером на крупнейшем золотом прииске в штате Виктория, он очень неплохо заработал.

Доктор вдруг остановился и тяжело опёрся о мою руку.

— Нога?

— Да, немного. — Он огляделся. — Как здесь лучше выйти к главному входу?

Мы не стали больше задерживаться в парке.