Фандом: Ориджиналы. Работа одного — убивать или спасать жизни, в зависимости от желаний заказчика. Работа другого — убивать или спасать жизни… В зависимости от того, насколько еще теплится эта жизнь в спасаемых. И обоим слишком сложно делать эту работу в одиночестве.
Добавить в моё избранное
507 мин, 40 сек 15451
— Но очень уж хотелось последовать твоему примеру. Очаровал тогда, на стоянках.
Айтир молчал, проглотив ругательство.
«Ильмаре, эльфеныш шебутнутый, да что ж ты делаешь?! Что творишь, чем думаешь?! Не головой уж явно!»
Потому что, стоит хоть на мгновение подумать головой, скосить взгляд, увидеть, как смотрят наемники, как прикрывает рот ладошкой Мелисса, стараясь не хихикать… Стоит вспомнить мечущуюся на фоне огня фигуру, ладную, тонкую, не отягощенную наконец-то оружием и походной одеждой, радующуюся жизни… Только это Айтир понимал, что именно жизни, к ней обращено льющееся через край веселье. А вот что видели другие — то даже такой тупоголовый некромант как он прекрасно понимал. Еще б не понимать, на кого Ильмаре то и дело оглядывался, отплясывая?
Пожалуй, еще никто не вызывал у Айтира такого вихря противоречивых эмоций, даже Орни своими детскими шалостями. Хотелось встать, накричать, чтобы не дурил — и одновременно подняться, обнять, успокоить, сказать, что да, жизнь — вот она, живи, все хорошо! Никто не отнимет того, что перепало, что кажется сейчас всего лишь сном, еще непривычным, а от того зыбким. Не умея любить, Айтир умел испытывать почти родительскую нежность. Умел понимать метания чужой души, особенно если так открыто, напоказ, нараспашку. И потому, пока звучала песня — замер, не решаясь даже пошевелиться.
Когда Ильмаре плюхнулся рядом — запыхавшийся, счастливый, Айтир даже не смог так разом разрушить это счастье. Обернулся, глянул коротко, улыбнулся едва заметно. Пусть… Пусть отдышится, поговорят позже. А сейчас срочно требовалось сделать что-то, чтобы отвлечь…
Не пришлось. Отвлеклись сами, Мелисса осторожно подобралась, присела на корточки, метя подолом аккуратного платьица землю. Видно, не привыкла к такой одежде, да и привыкать не придется — некроманту путающиеся в ногах тряпки ни к чему.
Айтир поднял бровь, когда она положила ладошку ему на ногу, заглядывая в глаза.
— А можно я… Ну, тоже спою? — застенчиво спросила девочка.
— Можно, почему нет, — кивнул Айтир, глотая уже вторую за вечер порцию брани.
Только такой «конкурентки» Ильмаре не хватало. Кажется, трагедия постепенно становится комедией, вот только ему было не очень-то и смешно. А Мелисса уже подскочила к невольным музыкантшам, зашушукалась о чем-то, поглядывая на него. Служанки закивали, и вскоре над костром полилась не такая яростная, почти печальная мелодия.
— Что тебе в трактире этом,
Менестрель, ответь.
Кружек звон и звон монетный.
О слезах ли петь?
Бойко треплют языками -
Что для них печаль.
Так зачем же под руками
Снова плачет сталь? … …
Голос у Мелиссы был еще тоненький, почти детский, но звонкий и мелодию она держала уверенно. Правда, песня… «Песенка страдающего менестреля», как её звали в народе. В трактирах её терпели по одной причине, из-за куплета, который требовалось проорать хором, как можно громче и обязательно пьяным-пьяным голосом. И Айтир невольно подхватил, вторя грубоватым голосам наемников, устроившихся с той стороны костра, и собравшихся слуг:
— Налейте чашу менестрелю,
Я вам сыграю и спою,
Я пью вино, но не хмелею -
Тем меньше пьян, чем больше пью!
И опять печаль, и опять тоска и дорога… Последние звуки мелодии растаяли в воздухе, вместе с замолкшим детским голоском. Выждав пару мгновений, Айтир встал, звонко хлопнув в ладоши и разрушая чары.
— Сегодня с дороги, новое место — все устали, — обратился он к повернувшимся на звук ученикам. — Можете петь хоть до утра, не неволю. Но кто в полдень не будет стоять у лаборатории в одежде, которую не жаль — того я подниму лично, и о завтраке он может забыть. Доброй ночи.
С этими словами он пошел в дом, прекрасно зная: Ильмаре отправится следом, не останется. И даже не оборачивался, ни по дороге, ни в комнате. Только тихонько закрылась за спиной оставленная нараспашку дверь.
Айтир отошел к окну, поглядел вниз. Отсюда были видны отблески костра, с другой стороны все тонуло в темноте. Сквозь плотно закрытые створки не долетало ни звука. Был только кабинет, погруженный почти в полный мрак, и дыхание за спиной.
— Ильмаре, я не знаю, что сейчас будет полезней: обнять или отвесить затрещину, — не оборачиваясь, произнес он. — Но одно знаю точно: вина ты больше не пьешь.
Поначалу Рауль смотрел на творящееся вокруг костра с недоумением. Он, конечно, читал, что эльфы не отличаются высокой культурой, и их обычные танцы сводятся к оголению определенных мест и плясок на берегах озер. Но вглядываясь в силуэт этого наемника, мальчик все больше понимал: в нем куда больше человеческой нелепости, чем дикости.
В какой-то момент песня показалась даже задорной и заводной, и он бы даже начал чуть качать головой в такт, если бы не обратил внимание на остальных наемников, сидевших ровно напротив него и в открытую пялившихся на танцующую пару.
Айтир молчал, проглотив ругательство.
«Ильмаре, эльфеныш шебутнутый, да что ж ты делаешь?! Что творишь, чем думаешь?! Не головой уж явно!»
Потому что, стоит хоть на мгновение подумать головой, скосить взгляд, увидеть, как смотрят наемники, как прикрывает рот ладошкой Мелисса, стараясь не хихикать… Стоит вспомнить мечущуюся на фоне огня фигуру, ладную, тонкую, не отягощенную наконец-то оружием и походной одеждой, радующуюся жизни… Только это Айтир понимал, что именно жизни, к ней обращено льющееся через край веселье. А вот что видели другие — то даже такой тупоголовый некромант как он прекрасно понимал. Еще б не понимать, на кого Ильмаре то и дело оглядывался, отплясывая?
Пожалуй, еще никто не вызывал у Айтира такого вихря противоречивых эмоций, даже Орни своими детскими шалостями. Хотелось встать, накричать, чтобы не дурил — и одновременно подняться, обнять, успокоить, сказать, что да, жизнь — вот она, живи, все хорошо! Никто не отнимет того, что перепало, что кажется сейчас всего лишь сном, еще непривычным, а от того зыбким. Не умея любить, Айтир умел испытывать почти родительскую нежность. Умел понимать метания чужой души, особенно если так открыто, напоказ, нараспашку. И потому, пока звучала песня — замер, не решаясь даже пошевелиться.
Когда Ильмаре плюхнулся рядом — запыхавшийся, счастливый, Айтир даже не смог так разом разрушить это счастье. Обернулся, глянул коротко, улыбнулся едва заметно. Пусть… Пусть отдышится, поговорят позже. А сейчас срочно требовалось сделать что-то, чтобы отвлечь…
Не пришлось. Отвлеклись сами, Мелисса осторожно подобралась, присела на корточки, метя подолом аккуратного платьица землю. Видно, не привыкла к такой одежде, да и привыкать не придется — некроманту путающиеся в ногах тряпки ни к чему.
Айтир поднял бровь, когда она положила ладошку ему на ногу, заглядывая в глаза.
— А можно я… Ну, тоже спою? — застенчиво спросила девочка.
— Можно, почему нет, — кивнул Айтир, глотая уже вторую за вечер порцию брани.
Только такой «конкурентки» Ильмаре не хватало. Кажется, трагедия постепенно становится комедией, вот только ему было не очень-то и смешно. А Мелисса уже подскочила к невольным музыкантшам, зашушукалась о чем-то, поглядывая на него. Служанки закивали, и вскоре над костром полилась не такая яростная, почти печальная мелодия.
— Что тебе в трактире этом,
Менестрель, ответь.
Кружек звон и звон монетный.
О слезах ли петь?
Бойко треплют языками -
Что для них печаль.
Так зачем же под руками
Снова плачет сталь? … …
Голос у Мелиссы был еще тоненький, почти детский, но звонкий и мелодию она держала уверенно. Правда, песня… «Песенка страдающего менестреля», как её звали в народе. В трактирах её терпели по одной причине, из-за куплета, который требовалось проорать хором, как можно громче и обязательно пьяным-пьяным голосом. И Айтир невольно подхватил, вторя грубоватым голосам наемников, устроившихся с той стороны костра, и собравшихся слуг:
— Налейте чашу менестрелю,
Я вам сыграю и спою,
Я пью вино, но не хмелею -
Тем меньше пьян, чем больше пью!
И опять печаль, и опять тоска и дорога… Последние звуки мелодии растаяли в воздухе, вместе с замолкшим детским голоском. Выждав пару мгновений, Айтир встал, звонко хлопнув в ладоши и разрушая чары.
— Сегодня с дороги, новое место — все устали, — обратился он к повернувшимся на звук ученикам. — Можете петь хоть до утра, не неволю. Но кто в полдень не будет стоять у лаборатории в одежде, которую не жаль — того я подниму лично, и о завтраке он может забыть. Доброй ночи.
С этими словами он пошел в дом, прекрасно зная: Ильмаре отправится следом, не останется. И даже не оборачивался, ни по дороге, ни в комнате. Только тихонько закрылась за спиной оставленная нараспашку дверь.
Айтир отошел к окну, поглядел вниз. Отсюда были видны отблески костра, с другой стороны все тонуло в темноте. Сквозь плотно закрытые створки не долетало ни звука. Был только кабинет, погруженный почти в полный мрак, и дыхание за спиной.
— Ильмаре, я не знаю, что сейчас будет полезней: обнять или отвесить затрещину, — не оборачиваясь, произнес он. — Но одно знаю точно: вина ты больше не пьешь.
Поначалу Рауль смотрел на творящееся вокруг костра с недоумением. Он, конечно, читал, что эльфы не отличаются высокой культурой, и их обычные танцы сводятся к оголению определенных мест и плясок на берегах озер. Но вглядываясь в силуэт этого наемника, мальчик все больше понимал: в нем куда больше человеческой нелепости, чем дикости.
В какой-то момент песня показалась даже задорной и заводной, и он бы даже начал чуть качать головой в такт, если бы не обратил внимание на остальных наемников, сидевших ровно напротив него и в открытую пялившихся на танцующую пару.
Страница 85 из 139
