Жуть

И иконы, а Федька вон подтвердит — нельзя иконы как картины.

— Негоже, — набожно отозвался Федька.

— Ну, а про фрицев и говорить нечего. Так что, если ты сердцем чист и душа у тебя чистая, проси у духа, что пожелаешь, но так, чтобы без зла. Он поможет.

— А ты ходил? — навострился Федька.

— Нет, — протянул Митяй. — Ты что. Это же… в общем, ты себя думаешь хорошим, а дух — дух тебя испытает, и если что не так ему, то и убьет или до дому приманится. Потому наши и не ходят, зачем.

— Странный он какой-то, — усомнился Вовка. — Вроде добрый, а вроде и нет. Непоследовательный.

— Это же дух, какую ты ему там последовательность хочешь? — возразил Митяй. — Мы его уважаем. То стопочку на порог принесем, то цветочки. Он рад. Только воет, но это не часто…

— Зачем духу стопочка? Ему и пить-то нечем!

— А пьет, — срезал Митяй. — Это такое… такое дело. Вот. Но я в том дом не ходок.

— Плохо это, — назидательно сказал Федька. — Батюшку надо позвать, освятить дом и не трогать больше. И панихиду отпеть, лишним не будет. Может, был за ней грех какой, потому что без греха не ходят души неупокоенные. А ее, видишь, не пускает Святой Петр…

— Ничего ей не надо, — обиделся Митяй. — Она тут сколько лет живет, ну, в смысле, не живет, а… — он запутался и махнул рукой. — Поп наш сам сказал — духа не трогать, он село бережет. Про фрицев вспомни, — повысил он голос, видя, что Федька собирается продолжать спор. — В общем, завтра днем можно дом издали рассмотреть, а если ты, Вовка, на Радоницу приедешь, можно будет с теткой Юлей до дома сходить, она туда стопочку и цветы носит, если попадья в тяжести. А я еще вам вот что расскажу. Братан, когда в армии был…

Вовке не спалось.

Он ворочался с боку на бок, то стаскивал с себя одеяло, то заворачивался в него снова, и все думал о том, что рассказал Митяй.

Не сказать, чтобы он поверил в эти байки про сельскую жуть. Городские газеты тоже пестрили такой ерундой, более того, девушка Юрки, его брата, и подрабатывала тем, что писала всякие ужасы на заказ. Но то было в городе, а здесь, в деревне, все казалось совершенно другим. И в конце концов, Маринка все выдумывала, бывало, на пару с Юркой, и Вовка это знал, а тут были… подлинные свидетельства.

И немцы так просто не уходили, да и водку кто-то должен был выпивать. Вовка сомневался, что дух употреблял при жизни, но раз в год было можно и духу.

Самому Вовке от духа ничего не было нужно. Учился он неплохо и так, армия ему не грозила, квартира у семьи была, и даже родители не слишком пострадали от рушащейся системы… куда больше его занимало то, что дух испытывает на прочность. Вовка был не дурак и «на слабо» никогда не поддавался даже в начальной школе, но за собой знал грешок, опознаваемый им как«трусость». Юрка, конечно, если с ним удавалось на эту тему поговорить, утверждал, что «слабоумие и отвага — это девиз Чипа и Дейла», и способность к подвигам не измеряется готовностью написать слово «хуй» на потрепанной«бэхе» директора. Но Вовка подозревал, что не будет способен и на более социально значимый поступок, и пусть он виду не подавал, возможность для себя самого определиться раз и навсегда не давала покоя.

Вовка решительно встал, оделся, прислушался — спит ли бабушка, и босиком покинул дом.

По огороду бежать без кед он не рискнул, наспех обулся, то и дело оглядываясь, и, пока вся смелость не испарилась черт знает куда, побежал к барскому дому.

Пусть оказался неблизким, очевидно, местные и впрямь были чем-то напуганы, раз старались лишний раз в дом не ходить, да и деревню отстроили чуть дальше. Дух был немного, как сказал бы Юрка, нестабильным, будто с нарушенной психикой. У самого Вовки был такой учитель химии. Получить у него двойку за то, что случайно не прочитал материал конца года, было в порядке вещей. На лабораторных он ходил меж рядов и совал свой длинный нос в колбу в каждому ученику, причем Вовка знал — любой был бы рад, если бы колба рванула как раз в подходящий момент, но увы.

В отличие от химика, от духа можно было, по крайней мере, получить благодать. Просить духа Вовка ни о чем не собирался, просто… просто гулял.

У того, что раньше, наверное, было забором, Вовка окончательно выдохся и решил немного передохнуть. Заодно он прислушался. Деревенская ночь была тихой, вернее, совсем не такой, как в городе. О чем-то икали в болотце лягушки, в лесу вопила безымянная птица, а когда все смолкало, можно было услышать таинственный плеск воды. Вовка задрал голову — небо было утыкано мелкими звездами, кое-где это безобразие прикрывали прозрачные облака, и плыл серп луны, похожий на грустный обмылок.

В самой деревне лениво перебрехивались сытые псы, и изредка по трассе пролетала тяжелая фура.

Ни фонаря, ни спичек Вовка не взял. Он боялся разбудить бабушку, да и духу свет был ни к чему.