Фандом: Отблески Этерны. Постканон. Излом позади. Дриксен и Талиг в состоянии вялотекущей войны. Каждая страна пытается доказать свое превосходство на море, постоянные стычки поощряются главами государств.
Добавить в моё избранное
28 мин, 10 сек 7741
Они и говорят: мол, куда на фрошера драгоценное зелье тратить, самим мол не хватает… Пускай, мол, мучается, как он есть проклятый фрошер, так и пускай мучается, не жалко… Громко говорили. Еще говорили, что мол, его вообще лечить не надо, ни зелья ни бинтов, на него, собаку, тратить, мол выбросить за борт, да и все, — Клаус замолчал, по прежнему разглядывая сапоги.
— Так, — без всякого выражения произнес Ледяной. — При чем тут падение?
— А господин фрош… господин Вальдес зелье не взяли, отказались. Ночью не спали… Я-то выходил, а как вернулся — смотрю, они на полу лежат, без чувств, а на рубашке уж кровь выступила. Я тогда и подумал: небось, они упали и швы разошлись… Я, это, их на койку, господина лекаря зову…
— Клаус, — перебил Олаф. — Вы видели, кто это сделал?
Клаус побагровел.
— Не видел… Вот как есть, не видел… Господин Штаубенберг сказали: господин Вальдес от лауданума отказались, заснуть не могли… Сами, мол, виноваты, сами с койки встали…
Кальдмеер стиснул зубы. Оставил Вальдеса наедине с Дитером и его прихвостнями! Он понимал, что Штаубенберг, скорее всего, сделал это в отместку ему. Рано или поздно придется выяснить отношения с этим индюком, но сейчас главное — Вальдес.
— Я распоряжусь, чтобы вице-адмирала перенесли в мою каюту, — Ледяной задержал взгляд на Штаубенберге, у того достало хладнокровия спокойно листать какую-то книгу.
Олаф изо всех сил подавил желание подойти и швырнуть его лицом об пол — так же, как сам Дитер поступил с Вальдесом. Штаубенберг, пожалуй, даже обрадуется: Кальдмеер напал на раненого дриксенского герцога, защищая фрошера, какой прекрасный повод избавиться от ненавистного адмирала! Нет, не сейчас. И не здесь.
Густав задумчиво прохаживался по адмиральской каюте.
— Олаф, да я сам почти уверен, что виноват Штаубенберг. Ничего мы тут не сделаем, а учитывая, что он ударил, эээ, фрошера…
— Он ударил талигойского офицера, к тому же, тяжело раненого, — сдержанно напомнил Кальдмеер.
— Эээ, ну мне, конечно, жаль Вальдеса… Еще и осложнение получили…
Олаф мысленно махнул рукой. То, что Штаубенберг — мерзавец, им с Густавом ясно давно. Ясно и то, что Дитер будет дальше провоцировать адмирала цур зее. Остановить зарвавшегося аристократа не выйдет — привязанность Кальдмеера к фрошеру дает роскошный козырь Штаубенбергу и его свите. Нет, тут только отвечать сразу и наверняка… Как же он устал от всего этого! Подковерная возня, интриги… Так было и будет. Вечное противостояние с представителями «высшей знати», вечное презрение… Сколько ни старайся окружать себя людьми другого склада — все равно найдется какой-нибудь Штаубенберг, какой-нибудь Бермессер и прочие, кто будет его ненавидеть… А эта бессмысленная война, конца которой не предвидится? Кальдмеер мысленно выругался: сколько можно жаловаться, пусть и не вслух! Перевел взгляд на Ротгера — тот спал мертвым сном под двойной дозой болеутоляющего — и пообещал себе, что уж это Штаубенбергу даром не пройдет.
Они ухаживали за Вальдесом по очереди. На всякий случай Кальдмеер запретил оставлять его одного, даже на несколько минут. Когда он пришел в себя, Олаф предложил было позвать Клауса, но лицо Вальдеса омрачилось, и Олаф, не задавая вопросов, все что мог, сделал сам. Потом его сменил Армандо Салина — он еще помогал выздоравливающим с «Вьенто», потом неизменно приветливый и добродушный Юрген.
Теперь Ротгер уже встречал его улыбкой, хотя даже приподняться мог с трудом.
— Мне повезло попасть в плен именно к вам, Кальдмеер! Какой-нибудь другой адмирал ни за что не стал бы лично поить меня с ложечки…
— Перестаньте болтать, — Олаф улыбался против воли, он уже забыл эту черту Вальдеса — шутить, когда надо и не надо. В те дни в Хексберг им обоим было не до смеха…
— Вы наверняка даже не подозревали, что из вас получится такой отличный помощник лекаря и сиделка!
— Мне доводилось ухаживать за ранеными. Как и вам, — перебивал Кальдмеер, зная, что заткнуть Ротгера нелегко, а много разговаривать ему еще нельзя. — Если не замолчите, придется влить в вас еще снотворного.
— И это будет жестоко с вашей стороны! Не боитесь, что у меня появится непреодолимая тяга к коварному зелью? Ладно-ладно, тогда говорите сами. Как там наш родич кесаря?
Рассказывать про Руперта было особенно нечего, и Олаф начинал тихо напевать… В первый раз, сидя у постели Вальдеса, он запел непроизвольно: общество Ротгера, даже раненого и ослабевшего, почему-то действовало умиротворяюще. Бешеный, казалось спал; на самом деле он слушал, и, потом, смеясь, сказал, что никогда бы не заподозрил у адмирала цур зее такой приятный голос и хороший слух. Что касалось непривлекательных процедур, неизбежных при уходе за лежачим больным, Вальдес чувствовал себя с ним гораздо спокойнее, чем с собственным адъютантом.
— Так, — без всякого выражения произнес Ледяной. — При чем тут падение?
— А господин фрош… господин Вальдес зелье не взяли, отказались. Ночью не спали… Я-то выходил, а как вернулся — смотрю, они на полу лежат, без чувств, а на рубашке уж кровь выступила. Я тогда и подумал: небось, они упали и швы разошлись… Я, это, их на койку, господина лекаря зову…
— Клаус, — перебил Олаф. — Вы видели, кто это сделал?
Клаус побагровел.
— Не видел… Вот как есть, не видел… Господин Штаубенберг сказали: господин Вальдес от лауданума отказались, заснуть не могли… Сами, мол, виноваты, сами с койки встали…
Кальдмеер стиснул зубы. Оставил Вальдеса наедине с Дитером и его прихвостнями! Он понимал, что Штаубенберг, скорее всего, сделал это в отместку ему. Рано или поздно придется выяснить отношения с этим индюком, но сейчас главное — Вальдес.
— Я распоряжусь, чтобы вице-адмирала перенесли в мою каюту, — Ледяной задержал взгляд на Штаубенберге, у того достало хладнокровия спокойно листать какую-то книгу.
Олаф изо всех сил подавил желание подойти и швырнуть его лицом об пол — так же, как сам Дитер поступил с Вальдесом. Штаубенберг, пожалуй, даже обрадуется: Кальдмеер напал на раненого дриксенского герцога, защищая фрошера, какой прекрасный повод избавиться от ненавистного адмирала! Нет, не сейчас. И не здесь.
Густав задумчиво прохаживался по адмиральской каюте.
— Олаф, да я сам почти уверен, что виноват Штаубенберг. Ничего мы тут не сделаем, а учитывая, что он ударил, эээ, фрошера…
— Он ударил талигойского офицера, к тому же, тяжело раненого, — сдержанно напомнил Кальдмеер.
— Эээ, ну мне, конечно, жаль Вальдеса… Еще и осложнение получили…
Олаф мысленно махнул рукой. То, что Штаубенберг — мерзавец, им с Густавом ясно давно. Ясно и то, что Дитер будет дальше провоцировать адмирала цур зее. Остановить зарвавшегося аристократа не выйдет — привязанность Кальдмеера к фрошеру дает роскошный козырь Штаубенбергу и его свите. Нет, тут только отвечать сразу и наверняка… Как же он устал от всего этого! Подковерная возня, интриги… Так было и будет. Вечное противостояние с представителями «высшей знати», вечное презрение… Сколько ни старайся окружать себя людьми другого склада — все равно найдется какой-нибудь Штаубенберг, какой-нибудь Бермессер и прочие, кто будет его ненавидеть… А эта бессмысленная война, конца которой не предвидится? Кальдмеер мысленно выругался: сколько можно жаловаться, пусть и не вслух! Перевел взгляд на Ротгера — тот спал мертвым сном под двойной дозой болеутоляющего — и пообещал себе, что уж это Штаубенбергу даром не пройдет.
Они ухаживали за Вальдесом по очереди. На всякий случай Кальдмеер запретил оставлять его одного, даже на несколько минут. Когда он пришел в себя, Олаф предложил было позвать Клауса, но лицо Вальдеса омрачилось, и Олаф, не задавая вопросов, все что мог, сделал сам. Потом его сменил Армандо Салина — он еще помогал выздоравливающим с «Вьенто», потом неизменно приветливый и добродушный Юрген.
Теперь Ротгер уже встречал его улыбкой, хотя даже приподняться мог с трудом.
— Мне повезло попасть в плен именно к вам, Кальдмеер! Какой-нибудь другой адмирал ни за что не стал бы лично поить меня с ложечки…
— Перестаньте болтать, — Олаф улыбался против воли, он уже забыл эту черту Вальдеса — шутить, когда надо и не надо. В те дни в Хексберг им обоим было не до смеха…
— Вы наверняка даже не подозревали, что из вас получится такой отличный помощник лекаря и сиделка!
— Мне доводилось ухаживать за ранеными. Как и вам, — перебивал Кальдмеер, зная, что заткнуть Ротгера нелегко, а много разговаривать ему еще нельзя. — Если не замолчите, придется влить в вас еще снотворного.
— И это будет жестоко с вашей стороны! Не боитесь, что у меня появится непреодолимая тяга к коварному зелью? Ладно-ладно, тогда говорите сами. Как там наш родич кесаря?
Рассказывать про Руперта было особенно нечего, и Олаф начинал тихо напевать… В первый раз, сидя у постели Вальдеса, он запел непроизвольно: общество Ротгера, даже раненого и ослабевшего, почему-то действовало умиротворяюще. Бешеный, казалось спал; на самом деле он слушал, и, потом, смеясь, сказал, что никогда бы не заподозрил у адмирала цур зее такой приятный голос и хороший слух. Что касалось непривлекательных процедур, неизбежных при уходе за лежачим больным, Вальдес чувствовал себя с ним гораздо спокойнее, чем с собственным адъютантом.
Страница 6 из 9
