Фандом: Гарри Поттер. Небольшая зарисовка о жизни Джорджа Уизли в те минуты, когда ему было весело — и не очень.
Добавить в моё избранное
17 мин, 11 сек 17371
Такую картину почти никто не видел, ибо желающих поговорить с Джорджем о счастье (если не подразумевать под счастьем Амортенцию, приколы из «Зонко» и новости о том, что Биннс, кажется, окончательно умер, а Снейпа застукали в момент превращения в летучую мышь) можно сосчитать по пальцам. Эти немногочисленные счастливчики знают, что после той самой паузы Джордж похлопает вас по плечу и задаст всего один вопрос:«Приятель, я могу тебе чем-то помочь?» От него расходится тепло и участие — это не пуффендуйское мягкое сочувствие, это истинно гриффиндорская горячая волна. Желание защитить. Желание помочь. Эта волна похожа на любимое заклинание Джорджа. Этакое мысленное Депульсо — и все беды, печали, сомнения меркнут. Самую малость. Он не может заставить их отступить полностью, но может протянуть руку помощи и никогда не гнушается этого, если в нём действительно нуждаются.
Если бы кто-то рискнул допросить Джорджа Уизли под Сывороткой правды и ненароком спросил о счастье, то ничего хорошего из этого не вышло бы. Во-первых, действие Сыворотки заканчивается, а Уизли — не из тех, кто прощает подобное. Во-вторых, Джордж ответил бы, что счастлив, несмотря на старые учебники и потёртые мантии, издёвки слизеринцев и пристрастие мамы к песням Селестины Уорлок. Более того, раз уж вы рискнули развязать Джорджу язык, он во всех красках вам опишет, что научиться можно по любой книге, что друзья любят его не за накрахмаленные манжеты, что в жизни можно достичь всего, начиная с нуля, а педанты-чистюли (да ещё и вооружённые волшебной палочкой!) вообще потенциально опасны для окружающих. Всё, что Джордж поведает о слизеринцах, заранее приготовьтесь вычеркнуть из протокола. В таких случаях принято говорить «не сошлись характерами». А что до миссис Уизли… Джордж может вечность напролёт подкалывать маму (они с Фредом иногда даже соревнуются в этом) насчёт её хобби, но миссис Уизли — фигура неприкосновенная. В конце концов, вопиллеры вопиллерами, а стыдиться матери — последнее из преступлений. По крайней мере, так считает Джордж — ну, и ещё сотня-другая гриффиндорцев. И пуффендуйцев, которые горой стоят за свою семью. И, вероятно, когтевранцев, которые от кого-то наследуют свои гениальные мозги. И, к сожалению, даже слизеринцев — тех, кто помешан не только на чистоте крови, но и на каких-то там принципах. Напоследок приготовьтесь услышать всё, что Джордж Уизли хочет сказать о вас лично. Возможно, речь его будет недолгой (ведь — напоминаем — действие Сыворотки не вечно), но страстной и, вне всяких сомнений, искренней.
Выслушайте этого замечательного парня. А потом бегите.
Бегите, друг мой, потому что допрашивать Джорджа Уизли под Сывороткой правды — полбеды. Настоящая беда в том, что своим вопросом вы заставите его вернуться к тому, что похоронено глубоко в его памяти, сознательно стёрто с собственного предела воображения. Когда Джорджу было шестнадцать, он поклялся никогда не возвращаться к чудовищному вопросу, который посетил его лишь однажды и о котором он не раз вспоминал впоследствии, вспоминал с неясным привкусом горечи и вины.
Одним погожим декабрьским деньком тысяча девятьсот девяносто четвёртого Джордж, насвистывая, спустился в гостиную Гриффиндора. Народу было немного, и это только упрощало поставленную задачу.
— Анджелина, на минутку, — он подмигнул.
Руки в карманы, мантия валялась где-то в спальне. Была суббота, и Джордж считал, что маггловских джинсов и свитера хватит. В конце концов, это просто вопрос. Согласится — хорошо. Не согласится — не очень хорошо. Девчонок много, его любят.
Но Анджелина — особенная.
Признавать влюблённость в шестнадцать лет всегда неловко. Будто купил новые ботинки — красивые, блестят и стоят, как папина месячная зарплата. Ногам в них мягко, а на душе — тяжело, вроде как обокрал нищего или ребёнка. Такая вот ноша — и лёгкая, и тяжёлая. Глупость. Джордж вообще-то любит глупости — но одно дело, когда ты сам их придумываешь. Всем весело, тебе — в первую очередь. А вот когда рискуешь оказаться дураком на самом деле, всё совершенно иначе.
Анджелина подходит со своей вечной полуулыбкой. Настроение у неё хорошее.
— Пойдёшь со мной на бал?
Всего-то. Простой вопрос. Он не мямлит и, кажется, даже не краснеет. Он не хочет придавать этому большое значение.
Улыбка примерзает к лицу Анджелины. Она молчит, наверное, минуту, и даже бледнеет, что практически невозможно разглядеть при её-то цвете кожи. Плохо дело. Нет, беда не в том, что, кажется, её уже пригласили. Беда в том, что Джордж научился определять, когда Анджелина бледнеет и по какой причине. Вот в данный момент ей страшно.
Очень интересно.
— Джордж, ты прости меня. Прости, пожалуйста, — она уже не улыбается. — Меня пригласили, буквально час назад. Прости.
Джордж только плечами пожимает:
— Не повезло мне. А кому повезло, кстати?
Она опускает глаза:
— Фреду.
Если бы кто-то рискнул допросить Джорджа Уизли под Сывороткой правды и ненароком спросил о счастье, то ничего хорошего из этого не вышло бы. Во-первых, действие Сыворотки заканчивается, а Уизли — не из тех, кто прощает подобное. Во-вторых, Джордж ответил бы, что счастлив, несмотря на старые учебники и потёртые мантии, издёвки слизеринцев и пристрастие мамы к песням Селестины Уорлок. Более того, раз уж вы рискнули развязать Джорджу язык, он во всех красках вам опишет, что научиться можно по любой книге, что друзья любят его не за накрахмаленные манжеты, что в жизни можно достичь всего, начиная с нуля, а педанты-чистюли (да ещё и вооружённые волшебной палочкой!) вообще потенциально опасны для окружающих. Всё, что Джордж поведает о слизеринцах, заранее приготовьтесь вычеркнуть из протокола. В таких случаях принято говорить «не сошлись характерами». А что до миссис Уизли… Джордж может вечность напролёт подкалывать маму (они с Фредом иногда даже соревнуются в этом) насчёт её хобби, но миссис Уизли — фигура неприкосновенная. В конце концов, вопиллеры вопиллерами, а стыдиться матери — последнее из преступлений. По крайней мере, так считает Джордж — ну, и ещё сотня-другая гриффиндорцев. И пуффендуйцев, которые горой стоят за свою семью. И, вероятно, когтевранцев, которые от кого-то наследуют свои гениальные мозги. И, к сожалению, даже слизеринцев — тех, кто помешан не только на чистоте крови, но и на каких-то там принципах. Напоследок приготовьтесь услышать всё, что Джордж Уизли хочет сказать о вас лично. Возможно, речь его будет недолгой (ведь — напоминаем — действие Сыворотки не вечно), но страстной и, вне всяких сомнений, искренней.
Выслушайте этого замечательного парня. А потом бегите.
Бегите, друг мой, потому что допрашивать Джорджа Уизли под Сывороткой правды — полбеды. Настоящая беда в том, что своим вопросом вы заставите его вернуться к тому, что похоронено глубоко в его памяти, сознательно стёрто с собственного предела воображения. Когда Джорджу было шестнадцать, он поклялся никогда не возвращаться к чудовищному вопросу, который посетил его лишь однажды и о котором он не раз вспоминал впоследствии, вспоминал с неясным привкусом горечи и вины.
Одним погожим декабрьским деньком тысяча девятьсот девяносто четвёртого Джордж, насвистывая, спустился в гостиную Гриффиндора. Народу было немного, и это только упрощало поставленную задачу.
— Анджелина, на минутку, — он подмигнул.
Руки в карманы, мантия валялась где-то в спальне. Была суббота, и Джордж считал, что маггловских джинсов и свитера хватит. В конце концов, это просто вопрос. Согласится — хорошо. Не согласится — не очень хорошо. Девчонок много, его любят.
Но Анджелина — особенная.
Признавать влюблённость в шестнадцать лет всегда неловко. Будто купил новые ботинки — красивые, блестят и стоят, как папина месячная зарплата. Ногам в них мягко, а на душе — тяжело, вроде как обокрал нищего или ребёнка. Такая вот ноша — и лёгкая, и тяжёлая. Глупость. Джордж вообще-то любит глупости — но одно дело, когда ты сам их придумываешь. Всем весело, тебе — в первую очередь. А вот когда рискуешь оказаться дураком на самом деле, всё совершенно иначе.
Анджелина подходит со своей вечной полуулыбкой. Настроение у неё хорошее.
— Пойдёшь со мной на бал?
Всего-то. Простой вопрос. Он не мямлит и, кажется, даже не краснеет. Он не хочет придавать этому большое значение.
Улыбка примерзает к лицу Анджелины. Она молчит, наверное, минуту, и даже бледнеет, что практически невозможно разглядеть при её-то цвете кожи. Плохо дело. Нет, беда не в том, что, кажется, её уже пригласили. Беда в том, что Джордж научился определять, когда Анджелина бледнеет и по какой причине. Вот в данный момент ей страшно.
Очень интересно.
— Джордж, ты прости меня. Прости, пожалуйста, — она уже не улыбается. — Меня пригласили, буквально час назад. Прости.
Джордж только плечами пожимает:
— Не повезло мне. А кому повезло, кстати?
Она опускает глаза:
— Фреду.
Страница 2 из 5
