Фандом: Вселенная Майлза Форкосигана. После нескольких недель наблюдения за Саймоном Иллианом Корделия вызывает его на разговор. У нее есть собственные опасения, собственные страхи, но она не ожидает, что все обернется именно так.
Добавить в моё избранное
27 мин, 37 сек 4870
Корделия никогда не спрашивала у Саймона подробностей о чипе или эксперименте, а те детали, которые ей сообщали другие, не особенно обнадеживали. Исследования показывали огромную интенсивность отказов, и если Саймон не был тогда единственным выжившим, то одним из немногих точно. Какую травму это может причинить человеку? Особенно тому, чей мозг уже подвергся вмешательству?
Саймон Иллиан, их с Эйрелом Саймон — сошел ли он с ума? Придумал ли он фантазию, чтобы справиться с тем, что с ним сделали? Был ли его мозг поврежден, порождал ли призраков, чтобы совладать с чем-то, имплантированным внутрь него? Был ли какой-то побочный эффект чипа, как думал сам Саймон, и был ли тот побочный эффект безумием или… или чем-то еще? Эмпатией? Это было возможно? Это было реально?
Корделия поймала взгляд Саймона и удивилась: она не знала никого, кто так спокойно воспринимал бы страх. Он словно безмятежно ждал суда, который точно не прошел бы так, как должно. Саймон подумал об этом заранее, решила Корделия, безопасность требует паранойи, а Саймон жил и дышал безопасностью много лет. Он ведь женат на своей работе и воспитан тоже ей… и рисковал ради нее ежедневно. Если это действительно было то, чего он боялся, если это было безумие — по крайней мере, безумие в большей степени, чем средний уровень по Бараряру. Кто доверит сумасшедшему обеспечивать безопасность регента, императора? Неудивительно, что Саймон был напуган. Неудивительно, что он ничего не сказал.
До сих пор. Пока не появились она и Майлз. Что же «это» все-таки было? Чувство вины перед ее сыном, чувство вины за то, что он что-то упустил, страх, который его безумие допустило? Признание, фантазия о вине, безумии и скорби?
Но нет. Нет. Руки Корделии сжались в кулаки, стоило ей лишь подумать об этом. Ее базовые установки отвергали эту идею. Он не был сумасшедшим. Только не Саймон. Корделия видела монстров. Безумцев. Она видела мужчин и женщин, сломленных горем, пытками или борьбой. Она их видела, и с ними все было не так. Что бы это ни было, что бы чип ни сделал с Саймоном, с ним все было не так. Это не было безумием, которое позволило Форхаласу пройти через оцепление вокруг особняка, только недооценка, только оплошность, трагедия ошибок с начала и до конца. Безумие Саймона на это было не способно. Возможно — безумие горя Форхаласа, но оно не имело ничего общего с состоянием Саймона.
Саймон не был сумасшедшим. Кто-кто, а он сумасшедшим не был. Но если уж и был, то самым рациональным сумасшедшим из всех, кого она только встречала, знающим свои недостатки и сильные стороны. Она видела много раз, как он работал: совесть, долг, внушение страха, холодная логика и много чего еще… Для этого нужна рациональность, чрезмерная, может быть. Для Саймона отстраненность была своего рода защитой, но его совесть, его доброта мешали ему каждый раз.
Совесть привела его сюда. К ней, в эту комнату, к этому разговору. Он сопротивлялся неделями — сказать ей, сказать Эйрелу, признать вину, ждать приговор.
И какой приговор она должна вынести? Какой приговор она может вынести?
— Расскажите мне об этом, — попросила она после затянувшегося будто на несколько часов молчания. Им обоим, наверное, так показалось. Корделия оглянулась на Саймона, потянулась через подлокотники, снова взяла его за руку. Саймон только чуть вздрогнул. Его рука была холодной, ее рука — липкой, ледяной, но он позволил ей этот жест. Он позволил ей бросить ему страховочный трос. — Расскажите мне, что вы имеете в виду, Саймон. Опишите мне это.
Он должна была разобраться: сумасшествие или эмпатия. Она должна была знать наверняка или почти наверняка. И Саймон понял, о чем она подумала. Он понурился, но он понял.
— Это сложно, — начал он по-прежнему сдержанно, но Корделия не могла упрекать его в этом. — Это не постоянное, не похожее на чип. Я не могу объяснить вам, с чем это сравнить. Иногда чип милосерден и это не регистрирует. Все эти вещи… Я смог… Смог скрыть их от Негри. От Эзара. От себя — иногда, если мне это было необходимо. Ненадолго, но на достаточный срок. Я думаю, чип уравновешивает, позволяет мне отвлечься от этого раздражителя. Иначе, я думаю, я действительно сошел бы с ума. Ну… при условии, что я еще не сошел. После самоубийств, возможно, или… Зерг, Карин, даже Эзар, я не знаю, в курсе ли вы… он был кошмарным человеком. И к концу — ничего, кроме намертво вколоченной силы воли. А Негри любил его. И… не уверен, что вы все это знали.
— Я знала, — сказала Корделия. Саймон взглянул на нее, и она неуверенно пожала плечами. — Я стояла рядом с Негри на похоронах Эзара. Он плакал, и, наверное, я единственная, кто это заметил. Я знаю, что Негри любил его.
Саймон криво улыбнулся.
— Почему-то меня это не удивляет, — заметил он. — Я чувствовал эту любовь. Негри бы сделал все, что нужно Эзару. Это… пугало меня, так не должно было быть. Меня должно было это на что-то сподвигнуть, но Негри не знал, что я спятил.
Саймон Иллиан, их с Эйрелом Саймон — сошел ли он с ума? Придумал ли он фантазию, чтобы справиться с тем, что с ним сделали? Был ли его мозг поврежден, порождал ли призраков, чтобы совладать с чем-то, имплантированным внутрь него? Был ли какой-то побочный эффект чипа, как думал сам Саймон, и был ли тот побочный эффект безумием или… или чем-то еще? Эмпатией? Это было возможно? Это было реально?
Корделия поймала взгляд Саймона и удивилась: она не знала никого, кто так спокойно воспринимал бы страх. Он словно безмятежно ждал суда, который точно не прошел бы так, как должно. Саймон подумал об этом заранее, решила Корделия, безопасность требует паранойи, а Саймон жил и дышал безопасностью много лет. Он ведь женат на своей работе и воспитан тоже ей… и рисковал ради нее ежедневно. Если это действительно было то, чего он боялся, если это было безумие — по крайней мере, безумие в большей степени, чем средний уровень по Бараряру. Кто доверит сумасшедшему обеспечивать безопасность регента, императора? Неудивительно, что Саймон был напуган. Неудивительно, что он ничего не сказал.
До сих пор. Пока не появились она и Майлз. Что же «это» все-таки было? Чувство вины перед ее сыном, чувство вины за то, что он что-то упустил, страх, который его безумие допустило? Признание, фантазия о вине, безумии и скорби?
Но нет. Нет. Руки Корделии сжались в кулаки, стоило ей лишь подумать об этом. Ее базовые установки отвергали эту идею. Он не был сумасшедшим. Только не Саймон. Корделия видела монстров. Безумцев. Она видела мужчин и женщин, сломленных горем, пытками или борьбой. Она их видела, и с ними все было не так. Что бы это ни было, что бы чип ни сделал с Саймоном, с ним все было не так. Это не было безумием, которое позволило Форхаласу пройти через оцепление вокруг особняка, только недооценка, только оплошность, трагедия ошибок с начала и до конца. Безумие Саймона на это было не способно. Возможно — безумие горя Форхаласа, но оно не имело ничего общего с состоянием Саймона.
Саймон не был сумасшедшим. Кто-кто, а он сумасшедшим не был. Но если уж и был, то самым рациональным сумасшедшим из всех, кого она только встречала, знающим свои недостатки и сильные стороны. Она видела много раз, как он работал: совесть, долг, внушение страха, холодная логика и много чего еще… Для этого нужна рациональность, чрезмерная, может быть. Для Саймона отстраненность была своего рода защитой, но его совесть, его доброта мешали ему каждый раз.
Совесть привела его сюда. К ней, в эту комнату, к этому разговору. Он сопротивлялся неделями — сказать ей, сказать Эйрелу, признать вину, ждать приговор.
И какой приговор она должна вынести? Какой приговор она может вынести?
— Расскажите мне об этом, — попросила она после затянувшегося будто на несколько часов молчания. Им обоим, наверное, так показалось. Корделия оглянулась на Саймона, потянулась через подлокотники, снова взяла его за руку. Саймон только чуть вздрогнул. Его рука была холодной, ее рука — липкой, ледяной, но он позволил ей этот жест. Он позволил ей бросить ему страховочный трос. — Расскажите мне, что вы имеете в виду, Саймон. Опишите мне это.
Он должна была разобраться: сумасшествие или эмпатия. Она должна была знать наверняка или почти наверняка. И Саймон понял, о чем она подумала. Он понурился, но он понял.
— Это сложно, — начал он по-прежнему сдержанно, но Корделия не могла упрекать его в этом. — Это не постоянное, не похожее на чип. Я не могу объяснить вам, с чем это сравнить. Иногда чип милосерден и это не регистрирует. Все эти вещи… Я смог… Смог скрыть их от Негри. От Эзара. От себя — иногда, если мне это было необходимо. Ненадолго, но на достаточный срок. Я думаю, чип уравновешивает, позволяет мне отвлечься от этого раздражителя. Иначе, я думаю, я действительно сошел бы с ума. Ну… при условии, что я еще не сошел. После самоубийств, возможно, или… Зерг, Карин, даже Эзар, я не знаю, в курсе ли вы… он был кошмарным человеком. И к концу — ничего, кроме намертво вколоченной силы воли. А Негри любил его. И… не уверен, что вы все это знали.
— Я знала, — сказала Корделия. Саймон взглянул на нее, и она неуверенно пожала плечами. — Я стояла рядом с Негри на похоронах Эзара. Он плакал, и, наверное, я единственная, кто это заметил. Я знаю, что Негри любил его.
Саймон криво улыбнулся.
— Почему-то меня это не удивляет, — заметил он. — Я чувствовал эту любовь. Негри бы сделал все, что нужно Эзару. Это… пугало меня, так не должно было быть. Меня должно было это на что-то сподвигнуть, но Негри не знал, что я спятил.
Страница 4 из 8
