Фандом: Ориджиналы. … Он бы даже не узнал о моем приходе, продолжал бы себе тихонько существовать, пока бы не сдох от передоза или какой-нибудь заразы. Я не смог уйти. Может, и вытащить его не смогу — побарахтаемся, как щенки в проруби, и благополучно пойдем на дно. Каждый по отдельности, захлебнувшись одиночеством; два разных «я» не соединятся в«мы»…
Добавить в моё избранное
211 мин, 50 сек 10169
— Врач из клиники рассказал о том, что с тобой может происходить, — продолжил он, не обратив внимания на мой вопрос и заставив меня чувствовать себя идиотом. Я что, со стеной говорил? Ах, ну да, совсем забыл, кто тут главный. Слушаемся и подчиняемся, Киря! Можно гавкнуть для разнообразия. — Боль по всему телу, бред, галлюцинации…
— Я знаю, что такое ломка, — резко оборвал его, заставив наконец-то сфокусировать взгляд на мне. Говорить о том, что как-то пытался продержаться без героина целых два дня, не стал. Нечем тут было гордиться: попытка бросить провалилась, и больше я к этому не возвращался.
— Раз ты знаешь — отлично. Значит, в курсе, что нужно делать дальше.
— Не знаю, — честно ответил. Что со мной будет в течение следующих часов, суток, я представлял. Сейчас, вот прямо в эту секунду, я был в порядке, но мысль о героине, со свойственным ей смертельным запашком, уже витала где-то рядом. — Я не знаю…
— Пожрать для начала, — он поднялся из кресла и подошёл ко мне.
— А потом?
— А потом — жить, Кирилл, — Костя тихо хмыкнул, улыбнулся странно, словно он был здесь пострадавшим, а не я, — поднимай свою жопу, и пошли.
Жить…
Смешно стало от его наивности. Только глупец полагает, что наркоман, севший на иглу, может захотеть чего-то кроме иглы. Ну, исключая такие вот моменты: когда ещё не накрыла ломка и можно чутка понаслаждаться тем, что жив и дышишь, видишь свет и всех вокруг.
Я сел и зашипел от боли в коленях. Дотронуться до них нельзя — они были обмотаны бинтами, ещё смазаны чем-то, очевидно, заживляющим и очень вонючим. Синяки на внутренних сторонах локтей светились, как чёрные звёзды в белом небе, зрелище было ужасное.
Пару секунд передышки, и поднялся, ощущая небольшую тошноту. Когда ел в последний раз, не помнил. Последние дни вообще с трудом в памяти всплывали. Как я лежал в больнице под капельницами, как брали анализы, как ехали сюда — всё было размыто, словно на глазах моих в те моменты были очки, не подходящие по диоптриям.
Дошёл до кухни, с трудом передвигая ногами, и, сев за стол, мгновенно покрылся холодным липким потом.
Костя ковырялся в холодильнике: выгребал из него всё, что можно было сожрать, но на еду, когда он поставил её передо мной, смотреть я не смог. Меня тут же чуть не вывернуло в тарелку, только блевать было нечем.
— В чём дело? — спросил он какого-то хуя, видел же, что мне становится плохо. Может, отвлечь своим вопросом пытался? Вроде как, мы сюда отдохнуть приехали, в этот пиздатый шикарный дом, а не переждать бурю. Он сел за стол и обыденно, привычно до отвращения принялся размазывать масло по куску батона. Сука… — Попытайся хотя бы влить в себя стакан воды.
— Какая забота, — прошипел я, стискивая зубы и обхватывая себя руками.
Башку на стол положил, легче стало, но не намного и совсем на короткий промежуток времени. Костя сожрал бутерброд, опустошил бутылку пива, затем убрал еду в холодильник, понял, что я всё равно не смогу ничего съесть.
Вместе с болью во мне нарастал гнев: как он мог вот так спокойно, сволочь, жрать, пить, когда я страдал? Вспомнились все его выходки, слова обидные в мой адрес, смерть Артёма, и я от всей души возненавидел его в тысячный раз. Какой же он был скотиной, каким ублюдком! А его лживое стремление помочь мне? Я подтирался им мысленно.
— Ты — настоящий гондон! — простонал я, когда Бес, подхватив меня под руки, поднял и потащил в комнату. — Кретин, говна кусок…
Он не реагировал, и я злился ещё больше. Хотел двинуть ему, чтобы вырубить. Да — отпиздить хорошенько и слинять из этого убогого домика гномика, но не было сил. Меня трясло, хуячило с такой силой, что моей вибрацией заразился даже Бес. Бросив меня на диван, он вышел из комнаты и вернулся со стаканом воды и таблетками.
— Обезболивающие, снотворные, — отчеканил он и протянул руку, подав мне таблетки, — пей скорее и спи, — сказал, когда я допивал воду.
О да, Костя нервничал, было заметно по его сведённым у переносицы бровям и сцепленным в замок пальцам рук. Он сидел напротив и буравил меня взглядом, будто вот-вот я должен был превратиться в гигантского монстра и разорвать его на куски.
А что я ждал от него? Поддержки моральной? Да вот только хуй мне.
Он вполне мог связать меня, отпиздить или вырубить на какое-то время, но чтобы дал мне то, чего я, может быть, хотел в глубине своей души, я мог забыть. Бес, утешающий Кирю. Смешно.
И я автоматом вернулся к вопросу, на который он так и не смог ответить. Или не захотел.
— Зачем?
Если не полностью, не на двести процентов, не на тысячу, то ЗАЧЕМ ТАК? Ведь помощь его была… половинчатой. Неполной, блядь, какие ещё синонимы подобрать?!
А если всё заранее обречено на провал, то какого чёрта я всё ещё торчал тут?
Таблетки мирно прятались за щекой, а Костя всё продолжал что-то разглядывать во мне.
— Я знаю, что такое ломка, — резко оборвал его, заставив наконец-то сфокусировать взгляд на мне. Говорить о том, что как-то пытался продержаться без героина целых два дня, не стал. Нечем тут было гордиться: попытка бросить провалилась, и больше я к этому не возвращался.
— Раз ты знаешь — отлично. Значит, в курсе, что нужно делать дальше.
— Не знаю, — честно ответил. Что со мной будет в течение следующих часов, суток, я представлял. Сейчас, вот прямо в эту секунду, я был в порядке, но мысль о героине, со свойственным ей смертельным запашком, уже витала где-то рядом. — Я не знаю…
— Пожрать для начала, — он поднялся из кресла и подошёл ко мне.
— А потом?
— А потом — жить, Кирилл, — Костя тихо хмыкнул, улыбнулся странно, словно он был здесь пострадавшим, а не я, — поднимай свою жопу, и пошли.
Жить…
Смешно стало от его наивности. Только глупец полагает, что наркоман, севший на иглу, может захотеть чего-то кроме иглы. Ну, исключая такие вот моменты: когда ещё не накрыла ломка и можно чутка понаслаждаться тем, что жив и дышишь, видишь свет и всех вокруг.
Я сел и зашипел от боли в коленях. Дотронуться до них нельзя — они были обмотаны бинтами, ещё смазаны чем-то, очевидно, заживляющим и очень вонючим. Синяки на внутренних сторонах локтей светились, как чёрные звёзды в белом небе, зрелище было ужасное.
Пару секунд передышки, и поднялся, ощущая небольшую тошноту. Когда ел в последний раз, не помнил. Последние дни вообще с трудом в памяти всплывали. Как я лежал в больнице под капельницами, как брали анализы, как ехали сюда — всё было размыто, словно на глазах моих в те моменты были очки, не подходящие по диоптриям.
Дошёл до кухни, с трудом передвигая ногами, и, сев за стол, мгновенно покрылся холодным липким потом.
Костя ковырялся в холодильнике: выгребал из него всё, что можно было сожрать, но на еду, когда он поставил её передо мной, смотреть я не смог. Меня тут же чуть не вывернуло в тарелку, только блевать было нечем.
— В чём дело? — спросил он какого-то хуя, видел же, что мне становится плохо. Может, отвлечь своим вопросом пытался? Вроде как, мы сюда отдохнуть приехали, в этот пиздатый шикарный дом, а не переждать бурю. Он сел за стол и обыденно, привычно до отвращения принялся размазывать масло по куску батона. Сука… — Попытайся хотя бы влить в себя стакан воды.
— Какая забота, — прошипел я, стискивая зубы и обхватывая себя руками.
Башку на стол положил, легче стало, но не намного и совсем на короткий промежуток времени. Костя сожрал бутерброд, опустошил бутылку пива, затем убрал еду в холодильник, понял, что я всё равно не смогу ничего съесть.
Вместе с болью во мне нарастал гнев: как он мог вот так спокойно, сволочь, жрать, пить, когда я страдал? Вспомнились все его выходки, слова обидные в мой адрес, смерть Артёма, и я от всей души возненавидел его в тысячный раз. Какой же он был скотиной, каким ублюдком! А его лживое стремление помочь мне? Я подтирался им мысленно.
— Ты — настоящий гондон! — простонал я, когда Бес, подхватив меня под руки, поднял и потащил в комнату. — Кретин, говна кусок…
Он не реагировал, и я злился ещё больше. Хотел двинуть ему, чтобы вырубить. Да — отпиздить хорошенько и слинять из этого убогого домика гномика, но не было сил. Меня трясло, хуячило с такой силой, что моей вибрацией заразился даже Бес. Бросив меня на диван, он вышел из комнаты и вернулся со стаканом воды и таблетками.
— Обезболивающие, снотворные, — отчеканил он и протянул руку, подав мне таблетки, — пей скорее и спи, — сказал, когда я допивал воду.
О да, Костя нервничал, было заметно по его сведённым у переносицы бровям и сцепленным в замок пальцам рук. Он сидел напротив и буравил меня взглядом, будто вот-вот я должен был превратиться в гигантского монстра и разорвать его на куски.
А что я ждал от него? Поддержки моральной? Да вот только хуй мне.
Он вполне мог связать меня, отпиздить или вырубить на какое-то время, но чтобы дал мне то, чего я, может быть, хотел в глубине своей души, я мог забыть. Бес, утешающий Кирю. Смешно.
И я автоматом вернулся к вопросу, на который он так и не смог ответить. Или не захотел.
— Зачем?
Если не полностью, не на двести процентов, не на тысячу, то ЗАЧЕМ ТАК? Ведь помощь его была… половинчатой. Неполной, блядь, какие ещё синонимы подобрать?!
А если всё заранее обречено на провал, то какого чёрта я всё ещё торчал тут?
Таблетки мирно прятались за щекой, а Костя всё продолжал что-то разглядывать во мне.
Страница 27 из 56
