Фандом: Ориджиналы. … Он бы даже не узнал о моем приходе, продолжал бы себе тихонько существовать, пока бы не сдох от передоза или какой-нибудь заразы. Я не смог уйти. Может, и вытащить его не смогу — побарахтаемся, как щенки в проруби, и благополучно пойдем на дно. Каждый по отдельности, захлебнувшись одиночеством; два разных «я» не соединятся в«мы»…
Добавить в моё избранное
211 мин, 50 сек 10172
ты… сможешь… если… ты… выдержишь… клянусь, я дам… тебе сверху…
Ну, не в любви же было признаваться после такой ебли. Как еще я мог выразить то, что сжигало меня изнутри? Чувство вины, ощущение его боли как своей, привязанность ненормальная, безумная нежность одновременно с такой же дикой злостью, надежда эта блядская на что-то светлое… Такой клубок, что хуй разберешься.
Кончив и рухнув на влажную лесную землю, я почти сразу же пожалел и о том, что сделал, и о том, что сказал в оргазменном затмении рассудка. Слабость свою к нему показал, зависимость от него. Но он ведь все равно забудет завтра обо всём, поэтому какая разница, что я сделал и пообещал?
Да и вообще, хватит с ним носиться, как курица с яйцом — хотел свалить, пусть валит.
Отдышавшись, застегнул штаны и сел, Кирилл лежал без движения словно труп, только бока вздымались; перевернув его на спину, подтянул и застегнул на нем джинсы, опустил задравшуюся футболку.
Блядь, я же его изнасиловал. Опять. Но, сука, какого хера он так действовал на меня?
Глядел на его лицо в наступающих рассветных сумерках и думал, что сказать. Извиниться? Не за что мне извиняться, сам довел. Пожалеть? Обойдется, нажалелся уже.
На щеках Кирилла обнаружились мелкие царапины и грязные разводы, в кожу лба впечаталась какая-то веточка. Я аккуратно убрал её пальцами. Ненависть и злость испарились, впрочем, как и дикое желание раствориться в нем без остатка, отдать себя целиком, любить и жить ради него… Осталось только разочарование, глубокое и безбрежное, как тот океан, к которому я обязательно когда-нибудь уеду из этого ебаного города.
Разочарование и тоска.
— Всё. Делай что хочешь, лимит моей благотворительности исчерпан, — поднялся и пошел обратно к светящимся окнам дома.
Вся наша жизнь так далеко.
Я… я не один,
Но без тебя просто никто.«(с)»
Стоило бы обвинить Беса в том, что он в очередной раз поимел меня.
Стоило бы выплеснуть ещё с три десятка самых поганых слов на него, но мой словарный запас иссяк. В те минуты, когда он трахал меня, я был способен лишь на слабое блеяние с привкусом земли и влажной хвои.
Стоило бы сказать, что мне это в наказание было — за ненависть к себе, к людям, к миру в целом, за все мои грехи, которых накопился вагон. За дерзость и проклятия, которые я посылал на его голову с того момента, как узнал его — ведь раньше бы он такого… не простил.
Стоило бы, да.
Но сквозь боль и выступившие слезы от нехватки воздуха, сквозь муки совести и ярость ненависти, с тем отвратительным ощущением потери гордости я должен признать, что это было охуенно.
Костя охуенно трахал и дикими животными движениями, вколачиванием своего члена выбивал все мысли. Оставались только ощущения, и, вкупе с болью, они были невероятными. Потемнело в глазах, пульс участился настолько, что я подумал: сердечко моё вот-вот встанет. Но оно продолжало биться. Тело моё продолжало ломать даже когда я подумал, что, вероятно, смогу кончить.
Как же…
Я словно в пыточной камере находился: меня скручивали в морской узел и при этом ебали. Главное, чтобы это не стало тенденцией. Впрочем, почему я вдруг решил задуматься о будущем? Почему?
Подо мной шуршала хвоя, в небе кричали какие-то дикие птицы — слух мой будто обострился, и до тошноты, до звона. А я размышлял над своим вопросом. Почему он хотел помочь мне? Он, безнравственный эгоистичный ублюдок, не знающий, что такое верность, уважение и… любовь.
И хотел ли помочь, может, просто использовал в своих целях? Но…
Нет.
Нет-нет, так всё просто не могло быть, и для того, чтобы потрахаться, Костя мог найти кого-нибудь и посолиднее — не нарика, пусть и с небольшим, но стажем. Не того, кто мог напомнить ему о прошлом…
Как мы бежали сквозь непроходимые, блядь, дебри, сматываясь от властей, как я ревел о тёмкиной смерти. Я рыдал, орал и пытался подраться с Костей, нажравшись дешёвого бухла из супермаркета. Как я пытался убить его…
Разве этого не было достаточно для того, чтобы грохнуть меня, прежде подарив нехилый кайф введённой иглой в вену?
Он должен был убить меня. Он должен был ненавидеть — как и я его.
Но почему-то хотел помочь, вытащить из этого дерьма.
Бес не говорил всего, игнорировал не понравившиеся ему вопросы, но я читал всё по его лицу. Я дышал его невысказанными эмоциями, его сомнениями, страхами, а они у него были, я знал…
Сколько это продолжалось — пять или десять минут? Или больше?
Время для меня тянулось медленно, и за эти минуты блядски шикарнейших болевых ощущений я пережил свою жизнь заново — по второму кругу прошёлся: вспомнил охранников в городе Надежд, нагибавших меня с периодичной точностью, вспомнил маму, на могиле у которой был только в день её похорон.
Ну, не в любви же было признаваться после такой ебли. Как еще я мог выразить то, что сжигало меня изнутри? Чувство вины, ощущение его боли как своей, привязанность ненормальная, безумная нежность одновременно с такой же дикой злостью, надежда эта блядская на что-то светлое… Такой клубок, что хуй разберешься.
Кончив и рухнув на влажную лесную землю, я почти сразу же пожалел и о том, что сделал, и о том, что сказал в оргазменном затмении рассудка. Слабость свою к нему показал, зависимость от него. Но он ведь все равно забудет завтра обо всём, поэтому какая разница, что я сделал и пообещал?
Да и вообще, хватит с ним носиться, как курица с яйцом — хотел свалить, пусть валит.
Отдышавшись, застегнул штаны и сел, Кирилл лежал без движения словно труп, только бока вздымались; перевернув его на спину, подтянул и застегнул на нем джинсы, опустил задравшуюся футболку.
Блядь, я же его изнасиловал. Опять. Но, сука, какого хера он так действовал на меня?
Глядел на его лицо в наступающих рассветных сумерках и думал, что сказать. Извиниться? Не за что мне извиняться, сам довел. Пожалеть? Обойдется, нажалелся уже.
На щеках Кирилла обнаружились мелкие царапины и грязные разводы, в кожу лба впечаталась какая-то веточка. Я аккуратно убрал её пальцами. Ненависть и злость испарились, впрочем, как и дикое желание раствориться в нем без остатка, отдать себя целиком, любить и жить ради него… Осталось только разочарование, глубокое и безбрежное, как тот океан, к которому я обязательно когда-нибудь уеду из этого ебаного города.
Разочарование и тоска.
— Всё. Делай что хочешь, лимит моей благотворительности исчерпан, — поднялся и пошел обратно к светящимся окнам дома.
Глава 14
«Всё, кроме любви,»Вся наша жизнь так далеко.
Я… я не один,
Но без тебя просто никто.«(с)»
Стоило бы обвинить Беса в том, что он в очередной раз поимел меня.
Стоило бы выплеснуть ещё с три десятка самых поганых слов на него, но мой словарный запас иссяк. В те минуты, когда он трахал меня, я был способен лишь на слабое блеяние с привкусом земли и влажной хвои.
Стоило бы сказать, что мне это в наказание было — за ненависть к себе, к людям, к миру в целом, за все мои грехи, которых накопился вагон. За дерзость и проклятия, которые я посылал на его голову с того момента, как узнал его — ведь раньше бы он такого… не простил.
Стоило бы, да.
Но сквозь боль и выступившие слезы от нехватки воздуха, сквозь муки совести и ярость ненависти, с тем отвратительным ощущением потери гордости я должен признать, что это было охуенно.
Костя охуенно трахал и дикими животными движениями, вколачиванием своего члена выбивал все мысли. Оставались только ощущения, и, вкупе с болью, они были невероятными. Потемнело в глазах, пульс участился настолько, что я подумал: сердечко моё вот-вот встанет. Но оно продолжало биться. Тело моё продолжало ломать даже когда я подумал, что, вероятно, смогу кончить.
Как же…
Я словно в пыточной камере находился: меня скручивали в морской узел и при этом ебали. Главное, чтобы это не стало тенденцией. Впрочем, почему я вдруг решил задуматься о будущем? Почему?
Подо мной шуршала хвоя, в небе кричали какие-то дикие птицы — слух мой будто обострился, и до тошноты, до звона. А я размышлял над своим вопросом. Почему он хотел помочь мне? Он, безнравственный эгоистичный ублюдок, не знающий, что такое верность, уважение и… любовь.
И хотел ли помочь, может, просто использовал в своих целях? Но…
Нет.
Нет-нет, так всё просто не могло быть, и для того, чтобы потрахаться, Костя мог найти кого-нибудь и посолиднее — не нарика, пусть и с небольшим, но стажем. Не того, кто мог напомнить ему о прошлом…
Как мы бежали сквозь непроходимые, блядь, дебри, сматываясь от властей, как я ревел о тёмкиной смерти. Я рыдал, орал и пытался подраться с Костей, нажравшись дешёвого бухла из супермаркета. Как я пытался убить его…
Разве этого не было достаточно для того, чтобы грохнуть меня, прежде подарив нехилый кайф введённой иглой в вену?
Он должен был убить меня. Он должен был ненавидеть — как и я его.
Но почему-то хотел помочь, вытащить из этого дерьма.
Бес не говорил всего, игнорировал не понравившиеся ему вопросы, но я читал всё по его лицу. Я дышал его невысказанными эмоциями, его сомнениями, страхами, а они у него были, я знал…
Сколько это продолжалось — пять или десять минут? Или больше?
Время для меня тянулось медленно, и за эти минуты блядски шикарнейших болевых ощущений я пережил свою жизнь заново — по второму кругу прошёлся: вспомнил охранников в городе Надежд, нагибавших меня с периодичной точностью, вспомнил маму, на могиле у которой был только в день её похорон.
Страница 30 из 56
