Фандом: Ориджиналы. … Он бы даже не узнал о моем приходе, продолжал бы себе тихонько существовать, пока бы не сдох от передоза или какой-нибудь заразы. Я не смог уйти. Может, и вытащить его не смогу — побарахтаемся, как щенки в проруби, и благополучно пойдем на дно. Каждый по отдельности, захлебнувшись одиночеством; два разных «я» не соединятся в«мы»…
Добавить в моё избранное
211 мин, 50 сек 10173
Тёмку вспомнил и его мать — с ней я виделся на кладбище, в тот самый день, когда впервые решил принять героин. Я шёл туда с одной лишь целью — вымолить прощение и проститься навсегда с воспоминаниями о нём, с его образом, с его фоткой, покосившейся на памятнике от сильного ветра.
Я вспоминал свою жизнь, никчёмную, унылую, и Беса, принёсшего в неё новое, невообразимое — то, к чему я не был готов. Я и сейчас готов не был…
В себе его сперму почувствовал остро, стало горячо и… нежно. И обжимания эти сильные, вдавливания меня в землю — во всём я ощущал странную, исступлённую радость, и удостоверился в ней, когда Бес, дыша мне в затылок, сказал, что позволит…
Что?
Что-что-что?
Ты не мог бы повторить?
На секунду я замер, прислушиваясь к его дыханию, и невольно улыбнулся. Рот сам растянулся в улыбке, гадкой и похотливой, но улыбка быстро потухла, и опять накатило волной мыслей.
О, конечно, я понимал это чувство: когда тебе хорошо, не отдаёшь себе отчёт в сказанном. Так, трахая кого-нибудь, можно и в любви признаться. Так и Костя — задницу мне свою предложил, что не могло не заинтересовать. И опять же за то, что я… выкарабкаюсь.
Почему?
И какой нахуй лимит? Он же не рассчитывал уйти вот так на самом деле? Я-то точно не хотел оставаться. Голос героина притих, Костя заставил его заткнуться, но…
Куда это он после всего собрался?
— Подожди…
— Почему? Зачем? — прохрипел я свой вопрос в третий раз. Если сейчас не ответит, значит, ждать ответа бесполезно будет.
Костя не стал спрашивать, чего я добиваюсь, не стал вновь игнорировать вопрос. Он посмотрел на меня внимательно, изучающе, иронично улыбнулся и сказал:
— Может, во мне тлеет мечта о том, чтобы в рай попасть, — улыбка пропала, — заебал ходить из угла в угол! Прижми жопу!
— Мне холодно, — ответил я на автомате, размышляя над его ответом.
Искупить свою вину хотел таким образом? Перед кем только? Перед собой, мной, Тёмкой? Ну не думал же он о рае в конце-то концов! О чём вообще он думал?
Костя развалился на диване и, поправив под головой подушку, продолжил наблюдать за тем, как я, сжавшись и дрожа от холода, ходил из угла в угол. Сраная ломка, всё только начиналось, и впереди меня ждали несколько дней разнообразных пыток, включая дикую боль и отпадные галлюцинации. Мысли то и дело сводились к тому, чтобы попытаться съебаться ещё раз. Пиздануть Бесу по башке чем-нибудь тяжелым и убежать. Но останавливали его слова, о которых я не стал напоминать, останавливала вероятность — малюсенькая и хрупкая — того, что Вдруг получится слезть… Останавливало то ощущение над ухом — его нежного преданного шёпота, которого я до сегодняшнего дня не слышал ни разу. Да, было удовольствие, была страсть, но всё это не шло ни в какое сравнение. И за каким-то хуем я об этом думал. Еблан.
На втором этаже дома были ещё комнаты, в одной из которых и разместился я. Но оставался один там недолго: через какое-то время нагрянул Костя, звеня кувшином, стаканами и таблеточными фантиками. Налил мне воды, выскреб две таблетки из упаковки и положил на тумбу:
— Выпей, легче станет.
Он стоял у кровати, глядя на то, как я дрожал под двумя одеялами и стучал зубами:
— Не станет. Они только размажут, а я должен быть в трезвом уме.
— Сейчас — не обязательно, — он усмехнулся.
Что его смешило — что я пытался держаться, Как я пытался держаться? Или сам факт того, что мы с ним снова встретились, причём при таких обстоятельствах? Живёшь так всю жизнь с человеком в одном подъезде и не пересекаешься вообще. А тут…
Сколько у нас было всего, сколько пережил каждый…
Когда я думал о том, что Костя разрушил наши жизни, я вспоминал его отца. Я вспоминал Марка, к которому Костя был привязан. Ему пришлось отпустить его, этого молчаливого, вечно копающегося в телефоне настоящего, блядь, друга.
— А что с Марком? — спросил я, очевидно, вслух, потому что Костя отвёл взгляд к окну и задумался. — Он жив?
— Нет, — ответил он.
Да, Косте было жаль, и мне, если честно, тоже. Но я не хотел знать подробностей, а Костя своим взглядом дал понять, что ничего и не расскажет мне.
А мне, может, требовалось сейчас именно это — поговорить или послушать. Послушать Костю, его голос пропустить через себя, как колыбельную… Неужели он не понимал, почему я был зол, по какой причине заставлял себя ненавидеть его? Пиздец…
— Что? — вдруг спросил он тихо и, присев на кровать, небрежно накинул на меня ещё и плед.
— Почему ты бросил меня там? — ох, как меня колотило, но пока я мог думать, пока видел Костю, должен был постараться узнать или понять хотя бы. — Бросил меня на дороге. Од-д-дного. Бухого, в отключке. После всего, что было…
О, что у нас было! Что творилось сейчас у меня перед глазами!
Я вспоминал свою жизнь, никчёмную, унылую, и Беса, принёсшего в неё новое, невообразимое — то, к чему я не был готов. Я и сейчас готов не был…
В себе его сперму почувствовал остро, стало горячо и… нежно. И обжимания эти сильные, вдавливания меня в землю — во всём я ощущал странную, исступлённую радость, и удостоверился в ней, когда Бес, дыша мне в затылок, сказал, что позволит…
Что?
Что-что-что?
Ты не мог бы повторить?
На секунду я замер, прислушиваясь к его дыханию, и невольно улыбнулся. Рот сам растянулся в улыбке, гадкой и похотливой, но улыбка быстро потухла, и опять накатило волной мыслей.
О, конечно, я понимал это чувство: когда тебе хорошо, не отдаёшь себе отчёт в сказанном. Так, трахая кого-нибудь, можно и в любви признаться. Так и Костя — задницу мне свою предложил, что не могло не заинтересовать. И опять же за то, что я… выкарабкаюсь.
Почему?
И какой нахуй лимит? Он же не рассчитывал уйти вот так на самом деле? Я-то точно не хотел оставаться. Голос героина притих, Костя заставил его заткнуться, но…
Куда это он после всего собрался?
— Подожди…
— Почему? Зачем? — прохрипел я свой вопрос в третий раз. Если сейчас не ответит, значит, ждать ответа бесполезно будет.
Костя не стал спрашивать, чего я добиваюсь, не стал вновь игнорировать вопрос. Он посмотрел на меня внимательно, изучающе, иронично улыбнулся и сказал:
— Может, во мне тлеет мечта о том, чтобы в рай попасть, — улыбка пропала, — заебал ходить из угла в угол! Прижми жопу!
— Мне холодно, — ответил я на автомате, размышляя над его ответом.
Искупить свою вину хотел таким образом? Перед кем только? Перед собой, мной, Тёмкой? Ну не думал же он о рае в конце-то концов! О чём вообще он думал?
Костя развалился на диване и, поправив под головой подушку, продолжил наблюдать за тем, как я, сжавшись и дрожа от холода, ходил из угла в угол. Сраная ломка, всё только начиналось, и впереди меня ждали несколько дней разнообразных пыток, включая дикую боль и отпадные галлюцинации. Мысли то и дело сводились к тому, чтобы попытаться съебаться ещё раз. Пиздануть Бесу по башке чем-нибудь тяжелым и убежать. Но останавливали его слова, о которых я не стал напоминать, останавливала вероятность — малюсенькая и хрупкая — того, что Вдруг получится слезть… Останавливало то ощущение над ухом — его нежного преданного шёпота, которого я до сегодняшнего дня не слышал ни разу. Да, было удовольствие, была страсть, но всё это не шло ни в какое сравнение. И за каким-то хуем я об этом думал. Еблан.
На втором этаже дома были ещё комнаты, в одной из которых и разместился я. Но оставался один там недолго: через какое-то время нагрянул Костя, звеня кувшином, стаканами и таблеточными фантиками. Налил мне воды, выскреб две таблетки из упаковки и положил на тумбу:
— Выпей, легче станет.
Он стоял у кровати, глядя на то, как я дрожал под двумя одеялами и стучал зубами:
— Не станет. Они только размажут, а я должен быть в трезвом уме.
— Сейчас — не обязательно, — он усмехнулся.
Что его смешило — что я пытался держаться, Как я пытался держаться? Или сам факт того, что мы с ним снова встретились, причём при таких обстоятельствах? Живёшь так всю жизнь с человеком в одном подъезде и не пересекаешься вообще. А тут…
Сколько у нас было всего, сколько пережил каждый…
Когда я думал о том, что Костя разрушил наши жизни, я вспоминал его отца. Я вспоминал Марка, к которому Костя был привязан. Ему пришлось отпустить его, этого молчаливого, вечно копающегося в телефоне настоящего, блядь, друга.
— А что с Марком? — спросил я, очевидно, вслух, потому что Костя отвёл взгляд к окну и задумался. — Он жив?
— Нет, — ответил он.
Да, Косте было жаль, и мне, если честно, тоже. Но я не хотел знать подробностей, а Костя своим взглядом дал понять, что ничего и не расскажет мне.
А мне, может, требовалось сейчас именно это — поговорить или послушать. Послушать Костю, его голос пропустить через себя, как колыбельную… Неужели он не понимал, почему я был зол, по какой причине заставлял себя ненавидеть его? Пиздец…
— Что? — вдруг спросил он тихо и, присев на кровать, небрежно накинул на меня ещё и плед.
— Почему ты бросил меня там? — ох, как меня колотило, но пока я мог думать, пока видел Костю, должен был постараться узнать или понять хотя бы. — Бросил меня на дороге. Од-д-дного. Бухого, в отключке. После всего, что было…
О, что у нас было! Что творилось сейчас у меня перед глазами!
Страница 31 из 56
