Фандом: Ориджиналы. … Он бы даже не узнал о моем приходе, продолжал бы себе тихонько существовать, пока бы не сдох от передоза или какой-нибудь заразы. Я не смог уйти. Может, и вытащить его не смогу — побарахтаемся, как щенки в проруби, и благополучно пойдем на дно. Каждый по отдельности, захлебнувшись одиночеством; два разных «я» не соединятся в«мы»…
Добавить в моё избранное
211 мин, 50 сек 10174
Разноцветные воздушные шары взлетали в небо — как на выпускном в девятом классе, я кричал, откупоривая бутылку шампанского, а рядом, наряженный в голубой костюм-тройку, плясал выпивший Тёма. А потом я бежал, летел куда-то, оставив его на попечение своей матери — знал, что оставив, он сможет избежать всего и останется жив. А потом я гнал на байке, скользящем по дороге, летел в канаву, разбивая шлем, и в лесу, у лагеря, увидел Беса. Он просто ждал меня, но я знал, что он говорит: «Для тебя старался»… — и голос едва слышный в голове моей, хриплый немного, будто слова давались с трудом.
Туманная дымка, птицы в грязном небе и я — на земле, на спине валялся, раскинув руки в стороны — я был под кайфом, а из руки торчал пустой шприц. Тонкая игла… героин…
— Отпусти меня, пожалуйста, — я открыл глаза и умоляюще посмотрел на Костю, даже за руку взять его хотел, но он поднялся. — Отпусти меня! — громче. — Отвези меня в город! Сейчас же! Ты в курсе, что я могу умереть?!
— От ломки не умирают, — он мазнул по мне кошачьим взглядом. Ох, какой он — соблазнительный, просто секси, мать его.
— Иди ко мне… давай потрахаемся, я весь теку, — да, я тёк: потел, как слон, и исходил соплями, а когда Костя сдержал ехидный смешок, был готов рассмеяться и зарыдать как девка, — мне плохо, Костя. Мне плохо, очень плохо… Помоги мне, я тебя прошу, бля, умоляю. Помоги…
Вспомнили всё, что хотели забыть
Или на рельсы легли слишком поздно
Бог устал нас любить«… (с)»
Жизнь — это созидание. Что я создавал в своей жизни? Ничего, только разрушал. Себя и тех, кто был рядом. Можно было бы сказать, что я делал мир чище, избавлял его от людской грязи, но… По большому счету, несчастные парни и мужики в городе Надежды были ни в чём не виноваты, им просто не повезло — кто-то кому-то перешел дорогу, кто-то оказался не в том месте, не в то время, а кто-то просто попал под раздачу. Уж то, что все, кого в последние годы борьбы с педерастией вытащили из-за школьных парт, были не при делах — точно. Лес рубят — щепки летят. У щепок могут быть чувства? Нет.
Чтобы не испытывать вину перед кем-то, надо сделать виноватым его. И я делал, показывал себе и им, как быстро они превращались в животных, как быстро отказывались от человеческого достоинства, а разве таким стоит жить? Вот и тогда считал, что нет. Все, у кого не хватило мозгов, хитрости, денег — или всего вместе, чтобы избежать города Надежды, все они были тупой биомассой, зря потребляющей общий кислород.
В первый год, как отец, не спрашивая даже моего согласия, определил меня на «спокойную и хлебную должность» в городе Надежд, я каждую ночь ждал бунта.
Тогда еще не было такой массовости, тогда в камерах сидело не так уж много народа — первая волна, попавших под новый закон о перевоспитании трудотерапией гомосексуалистов. Геями из них было процентов пять, от силы десять.
Еще не добрались до школьников и студентов, еще не разработали тестов: в основном привозили тех, кто как-то шел против системы, был неудобным, с кем не удалось договориться «по-хорошему», но для кого не нашли подходящей статьи в УК.
Я их тогда еще уважал, мудак, верил, что их идеалы что-то значат, раз за них люди готовы рисковать собой. Думал, что не побоявшиеся отстаивать свои убеждения под страхом лишения свободы, будут в них крепки до конца. Да, если бы те, кого привезли на автобусах (почти без охраны, без наручников, без конвоя из московских сторожевых), захотели бы захватить власть в лагере — они бы это сделали без особой крови. Тот маленький штат охраны со мной, молодым и глупым пиздюком только со студенческой скамьи, во главе, нихуя бы не справился с восстанием.
Я ждал бунта, но не дождался. Долго ждал. И не мог понять: чем эти люди могли помешать властям? Что они могли вообще?! Как-то, очередной бессонной ночью я решил проверить, насколько хватит их терпелки. ЧТО они позволят с собой сделать, когда скажут: «Хватит!».
Но они не сказали, они терпели день ото дня. Сносили ужесточение режима, уменьшение порций, отмену прогулок, оскорбления и насилие со стороны охранников… До Игр моя фантазия тогда не доросла.
Чего я дождался? Голодовки в знак протеста. Их было в начале восемнадцать, к концу недели осталось пятеро. Глупость или достойный уважения поступок? Сперва думал ничего не значащая глупость, но когда подошла к концу вторая неделя голодовки, я зауважал этих пятерых мужчин, которые выбрали хоть и саморазрушительный, но все-таки путь борьбы.
Небольшие эксперименты по проверке крепости сознания определенной группы людей я проводил, естественно, не ставя в известность непосредственное руководство в виде отца. Он наверняка бы не возражал, скорее его бы развлекли мои попытки провокации на открытое противостояние, но мне просто противно было с ним общаться лишний раз.
Туманная дымка, птицы в грязном небе и я — на земле, на спине валялся, раскинув руки в стороны — я был под кайфом, а из руки торчал пустой шприц. Тонкая игла… героин…
— Отпусти меня, пожалуйста, — я открыл глаза и умоляюще посмотрел на Костю, даже за руку взять его хотел, но он поднялся. — Отпусти меня! — громче. — Отвези меня в город! Сейчас же! Ты в курсе, что я могу умереть?!
— От ломки не умирают, — он мазнул по мне кошачьим взглядом. Ох, какой он — соблазнительный, просто секси, мать его.
— Иди ко мне… давай потрахаемся, я весь теку, — да, я тёк: потел, как слон, и исходил соплями, а когда Костя сдержал ехидный смешок, был готов рассмеяться и зарыдать как девка, — мне плохо, Костя. Мне плохо, очень плохо… Помоги мне, я тебя прошу, бля, умоляю. Помоги…
Глава 15
«Мы чересчур увеличили дозу,»Вспомнили всё, что хотели забыть
Или на рельсы легли слишком поздно
Бог устал нас любить«… (с)»
Жизнь — это созидание. Что я создавал в своей жизни? Ничего, только разрушал. Себя и тех, кто был рядом. Можно было бы сказать, что я делал мир чище, избавлял его от людской грязи, но… По большому счету, несчастные парни и мужики в городе Надежды были ни в чём не виноваты, им просто не повезло — кто-то кому-то перешел дорогу, кто-то оказался не в том месте, не в то время, а кто-то просто попал под раздачу. Уж то, что все, кого в последние годы борьбы с педерастией вытащили из-за школьных парт, были не при делах — точно. Лес рубят — щепки летят. У щепок могут быть чувства? Нет.
Чтобы не испытывать вину перед кем-то, надо сделать виноватым его. И я делал, показывал себе и им, как быстро они превращались в животных, как быстро отказывались от человеческого достоинства, а разве таким стоит жить? Вот и тогда считал, что нет. Все, у кого не хватило мозгов, хитрости, денег — или всего вместе, чтобы избежать города Надежды, все они были тупой биомассой, зря потребляющей общий кислород.
В первый год, как отец, не спрашивая даже моего согласия, определил меня на «спокойную и хлебную должность» в городе Надежд, я каждую ночь ждал бунта.
Тогда еще не было такой массовости, тогда в камерах сидело не так уж много народа — первая волна, попавших под новый закон о перевоспитании трудотерапией гомосексуалистов. Геями из них было процентов пять, от силы десять.
Еще не добрались до школьников и студентов, еще не разработали тестов: в основном привозили тех, кто как-то шел против системы, был неудобным, с кем не удалось договориться «по-хорошему», но для кого не нашли подходящей статьи в УК.
Я их тогда еще уважал, мудак, верил, что их идеалы что-то значат, раз за них люди готовы рисковать собой. Думал, что не побоявшиеся отстаивать свои убеждения под страхом лишения свободы, будут в них крепки до конца. Да, если бы те, кого привезли на автобусах (почти без охраны, без наручников, без конвоя из московских сторожевых), захотели бы захватить власть в лагере — они бы это сделали без особой крови. Тот маленький штат охраны со мной, молодым и глупым пиздюком только со студенческой скамьи, во главе, нихуя бы не справился с восстанием.
Я ждал бунта, но не дождался. Долго ждал. И не мог понять: чем эти люди могли помешать властям? Что они могли вообще?! Как-то, очередной бессонной ночью я решил проверить, насколько хватит их терпелки. ЧТО они позволят с собой сделать, когда скажут: «Хватит!».
Но они не сказали, они терпели день ото дня. Сносили ужесточение режима, уменьшение порций, отмену прогулок, оскорбления и насилие со стороны охранников… До Игр моя фантазия тогда не доросла.
Чего я дождался? Голодовки в знак протеста. Их было в начале восемнадцать, к концу недели осталось пятеро. Глупость или достойный уважения поступок? Сперва думал ничего не значащая глупость, но когда подошла к концу вторая неделя голодовки, я зауважал этих пятерых мужчин, которые выбрали хоть и саморазрушительный, но все-таки путь борьбы.
Небольшие эксперименты по проверке крепости сознания определенной группы людей я проводил, естественно, не ставя в известность непосредственное руководство в виде отца. Он наверняка бы не возражал, скорее его бы развлекли мои попытки провокации на открытое противостояние, но мне просто противно было с ним общаться лишний раз.
Страница 32 из 56
