Фандом: Ориджиналы. … Он бы даже не узнал о моем приходе, продолжал бы себе тихонько существовать, пока бы не сдох от передоза или какой-нибудь заразы. Я не смог уйти. Может, и вытащить его не смогу — побарахтаемся, как щенки в проруби, и благополучно пойдем на дно. Каждый по отдельности, захлебнувшись одиночеством; два разных «я» не соединятся в«мы»…
Добавить в моё избранное
211 мин, 50 сек 10176
Изначально в лагере всё задумывалось не так жестко, как стало в последние годы: каждая смерть была ЧП, это уже потом город Надежды превратился в средство запугивания для «свободных граждан», и несчастные случаи со смертельным исходом вошли в норму. Пресловутые газовые камеры включались от силы всего раза три-четыре для «злостных рецидивистов», которые попадали в лагерь повторно. И для Тёмки.
Да вообще, количество смертей за все годы было не таким уж и большим, но людская молва доводила число жертв до тысяч.
А в мои первые годы на этой ебаной должности, лагерь являлся закрытым исправительным заведением полутюремного типа. Полу — блядь!
И никакие голодовки тогда мне были нахуй не нужны.
Возиться с медикаментозным введением пищи — значило признать исключительность события, до этого я решил не доводить. Прессу и представителей правозащитных организаций на территорию старались не пускать, но и полностью ограничить им доступ не решались, если бы история просочилась — пошла бы ненужная вонь.
Передо мной встала проблема, которую я же и создал из-за свойственных юности упрямства и максимализма, и я её решил. Конечно, не пошел на уступки — это уж хуй. Может, я и ждал бунта, чтобы его подавить? Хотелось чего-то глобального, существенного: борьбы и не важно с какой стороны, действий, драки, чтобы жить, а не прозябать в теплом кресле «начальника».
Я приказал всему лагерю не давать жратвы, пока пятерка не прекратит свою демонстрацию неподчинения.
Блядь, я просто не хотел трупов на территории, но не думал, что через двое суток — всего через двое суток! Их почти забьют до смерти остальные заключенные. Ослабевших от голода и сильно избитых «провокаторов» успели спасти охранники, и четверо согласились прекратить голодовку. Четверо. Остался один.
Он рассмеялся мне в лицо, когда я сказал ему, что он сдохнет, но ничего этим не изменит.
— Лучше сдохнуть, чем видеть, как такие, как ты, живут и процветают. — он говорил тихо, сил почти не осталось, но я услышал.
Это он зря сказал и смеялся зря. В молодости я заводился с полоборота. Для начала я ебнул ему по зубам, чтобы перестал скалиться, а потом приказал перенести из лазарета к себе в комнату.
И стал кормить насильно — уже не потому, что беспокоился о сохранении его жизни, а потому, что он посмел бросить мне вызов. Он. Мне.
Кормил, связав руки и зажимая нос, чтобы он открыл рот.
Андрей его звали. Это я узнал из его личного дела, пока его перетаскивали ко мне на второй этаж.
Забавно, но именно благодаря Андрею, я узнал несколько новых для себя матерных оборотов, вроде «выебанный в жопу опиздиневший хуесос», — это он не прошептал, а проорал, когда, почти ломая стальной ложкой челюсть, я запихнул ему в рот положняковую баланду. Выплюнул мне её в морду и проорал.
После добавив, что я могу подтереться своей властью, силой, баблом и всем остальным, потому что все равно я его не заставлю жрать, если он не захочет.
Бывают моменты, когда темнеет в глазах от злости или ярости, а бывают, когда, наоборот, окружающая картинка становится четкой до одурения, яркой и необычайно объемной, более реальной, чем в обычном состоянии рассудка. Так я видел его тогда — замечая мельчайшую деталь на лице: каждую щетинку на щеках и подбородке, ненормально ярко-алую кровь в углу рта, темно-серые крапины на голубой радужке, отливающий фиолетовым бездонный зрачок, отблеск света на влажных зубах… И мои руки на его горле…
— Давай, убей меня, ты ведь ни на что большее не способен, — слова вернули меня в реальность, заставили ухмыльнуться похабно: «ни на что больше», «выебанный в жопу» он говорил? Посмотрим, кто из нас сейчас будет выебанным.
Я мог его убить, более того — хотел, но вместо этого перевернул на живот, стянул резко черные грубые штаны, обнажив белую, контрастирующую с загорелой спиной, задницу, и резко развел в стороны ягодицы.
— Не заставлю жрать? Да и похуй, твоя жопа чище будет!
Он был первым мужчиной, которого я оттрахал, которого изнасиловал, до него я даже не думал, что у меня встанет на мужика. Но встал. Еще как. Хуй стоял, хоть стены пробивай.
Вместо стены я пробил отчаянно зажимающееся очко. Вколотился так, что порвал ему кожу, а может и мышцы — когда после нескольких фрикций взглянул вниз, увидел, что весь ствол в крови, но это меня только больше завело, так же, как и хриплые крики боли и ненависти подо мной.
Как же он выл от собственного бессилия в подушку, какие проклятия посылал, сквозь скрежет зубов…
Я почти не слышал, шум крови в ушах перекрывал всё, невьебенные по мощности ощущения сносили крышу. Не просто сексуальное удовольствие от того, как хуй втискивался в мягкую податливую плоть, нет, это было гораздо больше, чем банальный половой акт — подчинение, власть, унижение и уничтожение. Бля-а, разрушать оказалось прекрасно.
Да вообще, количество смертей за все годы было не таким уж и большим, но людская молва доводила число жертв до тысяч.
А в мои первые годы на этой ебаной должности, лагерь являлся закрытым исправительным заведением полутюремного типа. Полу — блядь!
И никакие голодовки тогда мне были нахуй не нужны.
Возиться с медикаментозным введением пищи — значило признать исключительность события, до этого я решил не доводить. Прессу и представителей правозащитных организаций на территорию старались не пускать, но и полностью ограничить им доступ не решались, если бы история просочилась — пошла бы ненужная вонь.
Передо мной встала проблема, которую я же и создал из-за свойственных юности упрямства и максимализма, и я её решил. Конечно, не пошел на уступки — это уж хуй. Может, я и ждал бунта, чтобы его подавить? Хотелось чего-то глобального, существенного: борьбы и не важно с какой стороны, действий, драки, чтобы жить, а не прозябать в теплом кресле «начальника».
Я приказал всему лагерю не давать жратвы, пока пятерка не прекратит свою демонстрацию неподчинения.
Блядь, я просто не хотел трупов на территории, но не думал, что через двое суток — всего через двое суток! Их почти забьют до смерти остальные заключенные. Ослабевших от голода и сильно избитых «провокаторов» успели спасти охранники, и четверо согласились прекратить голодовку. Четверо. Остался один.
Он рассмеялся мне в лицо, когда я сказал ему, что он сдохнет, но ничего этим не изменит.
— Лучше сдохнуть, чем видеть, как такие, как ты, живут и процветают. — он говорил тихо, сил почти не осталось, но я услышал.
Это он зря сказал и смеялся зря. В молодости я заводился с полоборота. Для начала я ебнул ему по зубам, чтобы перестал скалиться, а потом приказал перенести из лазарета к себе в комнату.
И стал кормить насильно — уже не потому, что беспокоился о сохранении его жизни, а потому, что он посмел бросить мне вызов. Он. Мне.
Кормил, связав руки и зажимая нос, чтобы он открыл рот.
Андрей его звали. Это я узнал из его личного дела, пока его перетаскивали ко мне на второй этаж.
Забавно, но именно благодаря Андрею, я узнал несколько новых для себя матерных оборотов, вроде «выебанный в жопу опиздиневший хуесос», — это он не прошептал, а проорал, когда, почти ломая стальной ложкой челюсть, я запихнул ему в рот положняковую баланду. Выплюнул мне её в морду и проорал.
После добавив, что я могу подтереться своей властью, силой, баблом и всем остальным, потому что все равно я его не заставлю жрать, если он не захочет.
Бывают моменты, когда темнеет в глазах от злости или ярости, а бывают, когда, наоборот, окружающая картинка становится четкой до одурения, яркой и необычайно объемной, более реальной, чем в обычном состоянии рассудка. Так я видел его тогда — замечая мельчайшую деталь на лице: каждую щетинку на щеках и подбородке, ненормально ярко-алую кровь в углу рта, темно-серые крапины на голубой радужке, отливающий фиолетовым бездонный зрачок, отблеск света на влажных зубах… И мои руки на его горле…
— Давай, убей меня, ты ведь ни на что большее не способен, — слова вернули меня в реальность, заставили ухмыльнуться похабно: «ни на что больше», «выебанный в жопу» он говорил? Посмотрим, кто из нас сейчас будет выебанным.
Я мог его убить, более того — хотел, но вместо этого перевернул на живот, стянул резко черные грубые штаны, обнажив белую, контрастирующую с загорелой спиной, задницу, и резко развел в стороны ягодицы.
— Не заставлю жрать? Да и похуй, твоя жопа чище будет!
Он был первым мужчиной, которого я оттрахал, которого изнасиловал, до него я даже не думал, что у меня встанет на мужика. Но встал. Еще как. Хуй стоял, хоть стены пробивай.
Вместо стены я пробил отчаянно зажимающееся очко. Вколотился так, что порвал ему кожу, а может и мышцы — когда после нескольких фрикций взглянул вниз, увидел, что весь ствол в крови, но это меня только больше завело, так же, как и хриплые крики боли и ненависти подо мной.
Как же он выл от собственного бессилия в подушку, какие проклятия посылал, сквозь скрежет зубов…
Я почти не слышал, шум крови в ушах перекрывал всё, невьебенные по мощности ощущения сносили крышу. Не просто сексуальное удовольствие от того, как хуй втискивался в мягкую податливую плоть, нет, это было гораздо больше, чем банальный половой акт — подчинение, власть, унижение и уничтожение. Бля-а, разрушать оказалось прекрасно.
Страница 33 из 56
