Город Одиночества

— Вызовешь скорую — тогда и сам попадёшь, — прохрипел он и через секунду прикрыл глаза.

Что значит «тогда попаду сам»?

— Эй-эй-эй! Смотри на меня, слышишь?! Костя! Костя-я!

Несколько дней в коматозном состоянии пребывали мы оба: Костя валялся с температурой и дикими болями в животе, а я не знал, куда себя деть. Ненадолго, но мы поменялись ролями, и я в некоторой степени смог прочувствовать всё то, что чувствовал он, когда выхаживал меня. Ранения не были смертельными, заражения крови удалось избежать, а всё благодаря телефонной книге контактов. В ней и было-то всего пять номеров — на все случаи жизни, среди которых нашёлся и врач, явившийся через час после того, как я позвонил ему. Костя тогда просто кивнул, вроде как «да, этому позвонить можно».

Время тянулось бесконечно, настолько медленно, что в какой-то момент стало казаться — лучше Косте уже не станет и он так и будет мучиться. Поверхностный сон, тихие стоны, от которых сжималось сердце; хотелось сигануть с окна, чтобы не слышать, не видеть этих мучений, но я оставался рядом. Я не мог уйти, но помощь моя казалась абсолютно никчёмной. И ощущение такое, что я болел вместе с ним. Лежал рядом, боясь прикоснуться к его горячему телу, боясь того, что Костя вдруг исчезнет. Где-то в глубине души я даже радовался его состоянию — он действительно был здесь, со мной, сейчас. А что мне мог обещать завтрашний день? Еще одну порцию одиночества? Я этого не хотел.

Но потом все прошло, быстро, мгновенно практически, словно и не было ничего. Костя будто переболел простудой и резко пришел в себя, смахнув всю заразу.

Он открыл глаза и сразу зажмурился — я наблюдал за ним, сидя в кресле, напротив. Просто смотрел на его реакцию, на первые эмоции, проступившие на лице спустя несколько суток горячечной спячки; я был рад, но в то же время меня грызло что-то неопределённое. Может, ответы на вопросы, на слова, которых я так сказать и не смог? Я не знал, именно сейчас, не знал — стоило ли говорить что-либо. Нужно ли это ему, мне самому?

Может, нужно было просто что-то сделать — показать свои чувства? — да, я отчаянно хотел этого. Но ссал, как школьница.

Костя, увидев меня, привстал на кровати. Он молчал, смотрел, и в глазах его читались сомнения.

Давай же, спроси! Или скажи что-нибудь…

Что мы будем делать дальше?

Мы ли? Или по одиночке? Продолжим свои жизни, заперев сердца под замок в выдуманных мирках.

Одинокое плавание. Город Одиночества. Я не хотел быть в нём, но не уверен, что мог уничтожить его, сбежать из него. Одному точно не было смысла. Блядь, как же я загнался…

— Как ты себя чувствуешь? — я поднялся и пересел на кровать по другую сторону от Кости.

— Хорошо, — он чуть прищурился, сдержал улыбку, но глаза его выдавали: он был рад видеть меня. — Ты, значит, тут за мной присматриваешь.

— Как видишь. Сперва ты, потом я. Равноправие. Партнёрство. — не удержался, сам же усмехнулся сказанному.

— А вернулся почему? — вопроса в лоб не ожидал, но среагировал быстро.

— А ты помог зачем?

— Ты ещё скажи, что вернулся, чтобы задать этот глупый вопрос, — он хмыкнул и, скинув одеяло, аккуратно поднялся с кровати.

Голый и бесстыдно охуительный. Никогда он не стеснялся своего тела, и эта раскрепощённость мне всегда в нём нравилась. Вообще много что нравилось — характер, внешность, да. И что-то рвущееся изнутри, что-то горячее, чувственное, дикое — обжигающее пламя костра, неуправляемая мощь воды. Я любил это в Косте. Я любил его! И терять не хотел. Я разглядел это в нём и по праву считал своим. Эгоистично? Похуй.

— И всё же. Почему? — я продолжал настаивать.

— А почему ты сел на иглу? — так и подмывало заорать: «Из-за тебя сел! Потому что ты кинул меня, сволочь!» Почему же он бросил меня, так ведь и не сказал.

— Всегда уходишь от ответа, каждый раз новая отмазка — лишь бы правду не говорить! — я встал и подошёл ближе, когда он, чуть пошатываясь, поднял свои носки. Собирался одеться и уйти, вот так, блядь, просто? Схватив его за здоровое предплечье, дёрнул, чтобы на меня смотрел. Ну же?! Свирепым взглядом он приковал к месту, глаза его блеснули, рот искривился в хищной ухмылке. Но не я злил его, а то, что сидело внутри него самого. — Боишься?

Вызов был принят.

— Хочешь правду? Отлично. — он отшвырнул носки в сторону, пнул свой ботинок, валяющийся на полу. — Потому что одного меня брали, а всех, кто рядом был — в расход. И тебя бы тоже, — он ткнул пальцем мне в грудь. — А так… Так ты выжил. — он ненадолго замолчал, а я пытался переварить его слова, его признание — по-другому не скажешь.

— Ты — упёртый дурак. — он толкнул меня в плечо, совсем слегка, и двинулся ко мне, вынуждая пятиться к кровати. — Ты ведь остался бы тогда, плюнув на свою жизнь. Не ушёл бы, даже если бы я тебя пинками гнал, — он приблизился, задевая кончиком носа мой лоб.