Фандом: Ориджиналы. … Он бы даже не узнал о моем приходе, продолжал бы себе тихонько существовать, пока бы не сдох от передоза или какой-нибудь заразы. Я не смог уйти. Может, и вытащить его не смогу — побарахтаемся, как щенки в проруби, и благополучно пойдем на дно. Каждый по отдельности, захлебнувшись одиночеством; два разных «я» не соединятся в«мы»…
Добавить в моё избранное
211 мин, 50 сек 10144
— Блядь, Кир, ты совсем с катушек слетел, — Рома покачал головой, — отстегни меня. Всё равно щас ребята придут, освободят, но тогда тебе пиздец.
— Я отменил пиздец. Я заказал на сегодня счастье, — он рассмеялся, — ты же любишь меня, да? Вот и наслаждайся моим присутствием, ты, кусок… кусок говна.
Я едва мог говорить — язык будто таял, и я вместе с ним. Растекался по полу, стонал от наслаждения и зачем-то попытался вспомнить Тёмку. Не получилось. Образ Беса размывался ещё быстрее. Да и хуй бы с ними…
Пришёл в себя резко: меня схватили за волосы, приподняв голову, и ударили по щеке. Слегка, но я прочувствовал мелькнувшее унизительное ощущение всем телом. Валялся на полу в одних носках и отходил, а увидев Рому, уже освободившегося от наручников, проблеял что-то вроде: «воды-ы»…
— Хуй тебе, а не вода! — гаркнул какой-то парень в лицо; рядом появился второй, улыбающийся, отчего-то жутко довольный.
— И не один хуй, а целых два! — сказал он и исчез за спиной; почти сразу я почувствовал, как рифмоплет ебаный придавил меня своим телом, сев на бёдра, чтобы я не мог двигаться. Блядь, да я при большом желании не смог бы — раскис, как хлебный мякиш.
— А я тебе что говорил? — рядом присел Рома и с сожалением посмотрел на меня. — Теперь их хер оторвёшь. Может, понюхаем и разбежимся, ребят?
«Папочка» вступился за меня, как это было мило, я даже улыбнулся.
— Мы уже, — голос позади, а после шлепок по заднице. Хотят выебать — пожалуйста. Мне похуй. Главное сейчас — заправиться, чтобы окончательно забить хуй на то, что мной в очередной раз попользуются.
— Сделай дозу, — я посмотрел на Рому, пытаясь вложить в свой взгляд жалость, любовь и что-то ещё.
Но тот отрицательно покачал головой:
— Нет. Тебе вообще пора завязывать, Кир. Ладно, — он поднялся и прошел к двери, — не убейте его только. И вот ещё.
Он бросил на постель упаковку гондонов и вышел.
Сука. Кинул меня. Так мне и нужно.
Хули я хотел? Возвышенные чувства проебал, показав, каким человек может быть уёбищем, оставалось терпеть. Подраться не смог бы при желании — меня начинало ломать. И каково это — ебаться в таком состоянии — мне предстояло прочувствовать.
Оригинальными они не были: оставили на полу лежать и, раздевшись, по очереди трахали, прижимая меня к вонючему ковру. Держали зачем-то руки, хоть я и не сопротивлялся, отшлепали так, что жопа горела. Но я не издал ни звука, иначе бы сам себя перестал уважать…
Уважать? Ха, Кир, ты дебил? Какое к черту уважение?!
Развернув голову, упёрся взглядом в металлическую зеркальную ножку кровати и там лицезрел происходящее. Здорового, сильного парня видел, вдалбливающегося в меня, другого — пытающегося вставить мне в рот, но забившего на это. Вероятно, он подумал, что я хуй ему отгрызу, раз не стал.
Себя я тоже видел: маленького, неестественно худого, с впалыми щеками и башкой размером с Америку — картинка искажалась, и всё выглядело карикатурно, совершенно уебански.
— Я слышал, ты в лагере был, — сказал один, уступив место на мне своему приятелю, — там всяко ебался постоянно. Не отвечай, по глазам вижу…
Что ты видишь, тварь?!
Я мысленно убил его — разрезал на куски перочинным ножом. Сука… Как же всё это было мерзко. В особенности то, что вспомнился не кто-нибудь, а Костя.
Бес…
Я знал, что он сидит — по телику видел в каком-то кабаке. Звука не было, но лицо Кости за решёткой в зале суда я узнал — точно был он. Лучшего места для него было не найти — тюрьма строгого режима. Жаль только, что смертной казни у нас в стране не было. Я бы плясал, узнав, что его убили. Как бы я радовался!
Этот козёл просто бросил меня умирать на дороге. Без денег, без всего. Без ёбаной надежды на сраное будущее. За это вполне можно было ненавидеть. Можно было, но…
— Смазка кончилась, — сказал тот, кто восседал на мне, — пошли купим и вернёмся.
Мне было совершенно плевать, что эти ребята могли продолжить вечеринку. Было насрать на то, что я, залитый спермой с ног до головы, продолжал валяться на полу. Мне было плохо, ужасно, беспредельно плохо. Если физическую боль я ещё мог терпеть, то воспоминания и настоящее подкашивали окончательно. Я орал и выл в голос, пытаясь забыть обо всём, но становилось хуже. Рома сидел на кровати и преспокойненько наблюдал за мной. Он был под кайфом и, я был уверен, не собирался делиться со мной.
— Какой же ты жалкий, — прошептал он, — ничему жизнь тебя не учит, Кирь. Кирюша… Альфа-самец. Осталось тебе только обоссаться, чтобы картина была закончена.
Как он был прав, и я его за это ненавидел. Я был жалким, ничтожным существом. Букашкой без крыльев. Я был один. Блядь, я всегда был один, с самого рождения. Сперва отец бросил, после — Тёмка. А затем и эта гнида Бес. Я был нахуй никому не нужен, и теперь с упоением жалел себя и проклинал всё на свете, желая сдохнуть побыстрее.
— Я отменил пиздец. Я заказал на сегодня счастье, — он рассмеялся, — ты же любишь меня, да? Вот и наслаждайся моим присутствием, ты, кусок… кусок говна.
Я едва мог говорить — язык будто таял, и я вместе с ним. Растекался по полу, стонал от наслаждения и зачем-то попытался вспомнить Тёмку. Не получилось. Образ Беса размывался ещё быстрее. Да и хуй бы с ними…
Пришёл в себя резко: меня схватили за волосы, приподняв голову, и ударили по щеке. Слегка, но я прочувствовал мелькнувшее унизительное ощущение всем телом. Валялся на полу в одних носках и отходил, а увидев Рому, уже освободившегося от наручников, проблеял что-то вроде: «воды-ы»…
— Хуй тебе, а не вода! — гаркнул какой-то парень в лицо; рядом появился второй, улыбающийся, отчего-то жутко довольный.
— И не один хуй, а целых два! — сказал он и исчез за спиной; почти сразу я почувствовал, как рифмоплет ебаный придавил меня своим телом, сев на бёдра, чтобы я не мог двигаться. Блядь, да я при большом желании не смог бы — раскис, как хлебный мякиш.
— А я тебе что говорил? — рядом присел Рома и с сожалением посмотрел на меня. — Теперь их хер оторвёшь. Может, понюхаем и разбежимся, ребят?
«Папочка» вступился за меня, как это было мило, я даже улыбнулся.
— Мы уже, — голос позади, а после шлепок по заднице. Хотят выебать — пожалуйста. Мне похуй. Главное сейчас — заправиться, чтобы окончательно забить хуй на то, что мной в очередной раз попользуются.
— Сделай дозу, — я посмотрел на Рому, пытаясь вложить в свой взгляд жалость, любовь и что-то ещё.
Но тот отрицательно покачал головой:
— Нет. Тебе вообще пора завязывать, Кир. Ладно, — он поднялся и прошел к двери, — не убейте его только. И вот ещё.
Он бросил на постель упаковку гондонов и вышел.
Сука. Кинул меня. Так мне и нужно.
Хули я хотел? Возвышенные чувства проебал, показав, каким человек может быть уёбищем, оставалось терпеть. Подраться не смог бы при желании — меня начинало ломать. И каково это — ебаться в таком состоянии — мне предстояло прочувствовать.
Оригинальными они не были: оставили на полу лежать и, раздевшись, по очереди трахали, прижимая меня к вонючему ковру. Держали зачем-то руки, хоть я и не сопротивлялся, отшлепали так, что жопа горела. Но я не издал ни звука, иначе бы сам себя перестал уважать…
Уважать? Ха, Кир, ты дебил? Какое к черту уважение?!
Развернув голову, упёрся взглядом в металлическую зеркальную ножку кровати и там лицезрел происходящее. Здорового, сильного парня видел, вдалбливающегося в меня, другого — пытающегося вставить мне в рот, но забившего на это. Вероятно, он подумал, что я хуй ему отгрызу, раз не стал.
Себя я тоже видел: маленького, неестественно худого, с впалыми щеками и башкой размером с Америку — картинка искажалась, и всё выглядело карикатурно, совершенно уебански.
— Я слышал, ты в лагере был, — сказал один, уступив место на мне своему приятелю, — там всяко ебался постоянно. Не отвечай, по глазам вижу…
Что ты видишь, тварь?!
Я мысленно убил его — разрезал на куски перочинным ножом. Сука… Как же всё это было мерзко. В особенности то, что вспомнился не кто-нибудь, а Костя.
Бес…
Я знал, что он сидит — по телику видел в каком-то кабаке. Звука не было, но лицо Кости за решёткой в зале суда я узнал — точно был он. Лучшего места для него было не найти — тюрьма строгого режима. Жаль только, что смертной казни у нас в стране не было. Я бы плясал, узнав, что его убили. Как бы я радовался!
Этот козёл просто бросил меня умирать на дороге. Без денег, без всего. Без ёбаной надежды на сраное будущее. За это вполне можно было ненавидеть. Можно было, но…
— Смазка кончилась, — сказал тот, кто восседал на мне, — пошли купим и вернёмся.
Мне было совершенно плевать, что эти ребята могли продолжить вечеринку. Было насрать на то, что я, залитый спермой с ног до головы, продолжал валяться на полу. Мне было плохо, ужасно, беспредельно плохо. Если физическую боль я ещё мог терпеть, то воспоминания и настоящее подкашивали окончательно. Я орал и выл в голос, пытаясь забыть обо всём, но становилось хуже. Рома сидел на кровати и преспокойненько наблюдал за мной. Он был под кайфом и, я был уверен, не собирался делиться со мной.
— Какой же ты жалкий, — прошептал он, — ничему жизнь тебя не учит, Кирь. Кирюша… Альфа-самец. Осталось тебе только обоссаться, чтобы картина была закончена.
Как он был прав, и я его за это ненавидел. Я был жалким, ничтожным существом. Букашкой без крыльев. Я был один. Блядь, я всегда был один, с самого рождения. Сперва отец бросил, после — Тёмка. А затем и эта гнида Бес. Я был нахуй никому не нужен, и теперь с упоением жалел себя и проклинал всё на свете, желая сдохнуть побыстрее.
Страница 7 из 56
