Кингсли. Конфундус

Сказать, что Кингсли поражён, — не сказать ничего. Профессор Флитвик щедр на похвалу во время уроков, но этот разговор — другое дело. Ему кажется, что они говорят о совершенно разных вещах. В каждом слове профессора ему чудится подтекст, в каждой похвале — намёк, и он боится погрязнуть в этой странной беседе ещё глубже.

— Возвращайтесь к себе и не переживайте ни о чём, — произносит Флитвик с улыбкой. У него спокойный, немного усталый взгляд человека, которого смешат подобные заботы. — Хотя, разумеется, я посоветовал бы извиниться перед профессором Хорнби. Боюсь, вы поставили его в неловкое положение. И не забудьте рассказать всем, какую нравоучительную беседу я с вами провёл.

— Спасибо, сэр. И… спасибо, что согласились позаниматься со мной.

Флитвик совершает загадочное движение руками, которое, вероятно, должно означать «не за что», и Кингсли идёт к двери. Уже у порога он слышит голос профессора:

— Мистер Шеклболт.

Он оборачивается и встречает прямой, непривычно задумчивый взгляд декана.

— Вы будете прекрасным аврором. Однажды вы вспомните мои слова.

Кингсли не знает, что на это ответить. Он неловко благодарит и бочком выскальзывает из кабинета. Ему кажется, что на него самого наложили Конфундус: в голове царит хаос, мысли путаются, перебивают друг друга, он идёт куда глаза глядят, натыкаясь на людей и доспехи, а в холле врезается прямиком в Гестию Джонс.

— Ну, отчитали тебя? — беззлобно спрашивает она.

Кингсли смотрит на сокурсницу расфокусированным взглядом.

— Ого, — вот и всё, что она говорит.

Шеклболт находит в себе силы кивнуть и устремляется в башню факультета. Когда он вваливается в гостиную, никто не задаёт ему ни единого вопроса.

Ему тридцать пять, когда он знакомится с Аластором Грюмом — человеком, чьё имя знает с детства.

Кингсли работает в аналитическом отделе и считается хорошим стратегом, но нынешнее его положение бесконечно далеко от образа лихого аврора в развевающейся мантии, который он так часто рисовал в своём воображении в юности. У Кингсли домик в Гилфорде, приличный оклад, ненормированный рабочий день и одержимость фастфудом, то есть он является абсолютно среднестатистическим служащим своего департамента. Каждое лето перед отпуском он пишет заявление с просьбой перевести его в оперативный отдел. Каждый раз, возвращаясь на работу, он получает вежливый отказ и многочисленные заверения в том, что он слишком хорош для работы в поле. Кингсли молча кивает и идёт планировать очередную операцию.

Так продолжается до тех пор, пока однажды отвратительным ноябрьским днём в кабинет, где он работает, не влетает Гестия Джонс, которая, к негодованию Кингсли, как раз состоит в оперативниках.

— Шеклболт, ты сдурел! — объявляет она в своей обычной манере, то есть громко и прямо с порога. — Нам выезжать через два часа, а ты дал нам не план, а какое-то… макраме!

Похоже, возмущение Гестии не знает предела, раз уж она забыла, как ненавидела Маггловедение.

— Что не так с планом? — он пристально смотрит на неё, слегка склонив голову.

Обычно этот взгляд заставляет людей успокоиться и объяснить всё по порядку. К сожалению, Гестия знает его слишком давно, и с ней такие штуки не проходят.

— Он ужасен! — она повышает голос, невольно привлекая внимание других аналитиков. — Это же Лютный!

— Именно, — он откидывается в кресле. — Поэтому я предлагаю вам не врываться туда в красных плащах, потрясая волшебными палочками, а использовать Оборотное. Вечер пятницы, несколько сомнительных типов заглядывают в лавку, ругаются, толкутся, шепчутся. Приходит постоянный клиент — тоже наш человек под Оборотным. Хозяину будет не разорваться. Либо он отвлечётся на толпу в лавке, и его можно будет незаметно приложить Конфундусом, либо он переключит внимание на постоянного клиента, и кто-нибудь из ваших проберётся в подсобку. Так или иначе, мы точно знаем, что там находится, верно?

Гестия хмурится.

— Ты усложняешь. Почему нельзя просто войти и взять его на месте?

Кингсли с трудом сохраняет вежливое выражение лица.

— Потому что он может аппарировать и пропасть с ваших горизонтов, а месяцы слежки пойдут книззлу под хвост. Поверь, человек из Лютного куда больше дорожит собственной шкурой, чем товаром. И уж ты лучше меня знаешь, что он может начать всё с начала где угодно.

— Тебе хорошо говорить! — Кингсли знает Гестию и видит, что возмущается она вяло, больше для проформы. Очевидно, удалось её убедить.

— Я бы с удовольствием поработал в поле, — произносит Кингсли. — Хоть топтуном, хоть на взятии.

Чёрные брови Гестии недоверчиво изгибаются.

— Шеклболт, ловить преступников — слишком грязное занятие. А ты моралист. Хочешь, чтобы никто не поранился, чтобы плохих парней посадили в Азкабан, подпольные лавки закрыли, а авроры ничем не испачкали свои замечательные мантии.