Луна Лавгуд и коллекция мозгошмыгов

— Импедимента! Попляшите! — рык Нотта.

— Остолбеней! Экспеллиармус! Протего, Мерлин тебя побери! — это, кажется, Драко.

— Остолбеней! Убью, придурок! — Рон?

Потом все стихло. Гермиона почувствовала, как ее поднимают на руки, и застонала от боли в ребрах. Кажется, перелом. Услышала тихое:

— Эпискей. Все в порядке, Гермиона. Я здесь.

После этого она потеряла сознание, точно зная, что на руках у Драко она в безопасности.

Очнулась она в Больничном крыле. Над ней стояла мадам Помфри.

— Ну-ка, мисс Грейнджер, попробуйте сесть.

Гермиона подчинилась и обнаружила, что от перелома не осталось и следа — ребра не болели.

— Отлично! Но придется полежать пару дней, у вас был очень сильный спазм.

После этого ведьма удалилась в свою коморку, а Гермиона оказалась в объятиях Драко. Тот нервно, судорожно принялся покрывать все ее лицо поцелуями, потом прижал к себе.

— Я вам не очень мешаю? — проворчали сбоку. Драко отстранился, и Гермиона увидела Рона, тоже несколько взъерошенного.

— Немного мешаешь, Уизли, по правде говоря, — ответил Драко, но совершенно беззлобно.

— Рон! — воскликнула Гермиона.

— Да-да, я все тот же, — снова проворчал он. Друг выглядел одновременно взволнованным, гордым и виноватым.

— Рон, — повторила она, и друг встал и тоже обнял ее, но в его медвежьих объятиях не было страсти и нежности Драко. Это были объятия ее лучшего друга. Хотя они и помирились, между ними почти пропала былая теплота, и вот теперь Гермиона снова чувствовала, что все хорошо.

— Держи свои загребущие лапы подальше от моей невесты, — мрачно посоветовал Драко, и, к огромному удивлению девушки, Рон тут же отскочил в сторону, да еще и руки поднял, всем своим видом показывая, что, нет, даже и не думал покушаться.

И тут Гермиона поняла, что в палате однозначно должен быть еще один человек. Он просто не мог не прийти сразу же.

— Где Гарри? — спросила она, и по одинаково закаменевшим лицам Драко и Рона поняла, что упустила нечто важное. — Итак, чего я не знаю?

Мозгошмыг второй. Чистый разум

Гарри с наслаждением дал по морде Волдеморту, полюбовался на удивление в его глазах и вернулся назад во времени, где уже совершенно спокойно прикончил темного лорда «Экспеллиармусом». Былой злобы не было — он сделал то, что должен был сделать, возможно, не идеально, но все-таки хорошо. Он не знал, сколько времени прошло с тех пор, как он окунулся в космос, именуемый Луной Лавгуд, но он успел заново прожить всю свою жизнь, множество раз перемещаясь в прошлое и делая все заново. Он несколько раз послал далеко и надолго дядю Вернона, пока был еще ребенком. Правда, всякий раз возвращался в прошлое, но уже не испытывал по отношению к грузному родственнику никакой агрессии. На первом курсе он с наслаждением на первом же уроке посоветовал Снейпу перестать изображать обиженного ребенка (а на шестом честно предложил подраться, если ему от этого станет легче). Конечно, чтобы сохранить правильную последовательность событий, приходилось возвращаться в прошлое, поэтому Снейп этих разговоров не помнил, но у Гарри на душе становилось легче. Конечно, он не отказал себе в удовольствии назвать попугаем Локонса, размозжить об стену крысу-Петтигрю… Помимо шалостей Гарри с упоением разговаривал. С Сириусом, с Ремусом, даже с Дамблдором. Они никогда не узнают об этих разговорах, но Гарри чувствовал, что боль утраты становится не меньше, но глуше. Он скорбел, но больше не сходил с ума от отчаяния. И он видел, что не виноват в их смертях.

После смерти Волдеморта из этой фантазии время полетело быстрее. Почти бездумно Гарри выполнял установленные его жизнью действия: занимался любовью с Джинни, вытаскивал из грязной подворотни Малфоя, писал письмо МакГонагалл, сражался со Снейпом. И только один эпизод вызвал у него отвращение к самому себе — прием наркотиков. В нем Гарри выглядел жалко, чувствовал себя жалко, да и был жалким. Разве для того его близкие защитили его ценой собственных жизней, чтобы он отравил себя маггловским ядом? Гарри с ужасом думал о том, что сказали бы его родители, узнав об этом. Его затапливало чувство стыда, и, удивительно, но именно оно оказалось целительным.

Гарри открыл глаза, чувствуя себя обновленным. Он по-прежнему сидел в кресле в личных комнатах Снейпа, часы на каминной полке показывали, что прошло всего три часа. Гарри попытался шевельнуться, но тут же почувствовал препятствие. На полу возле кресла, положив голову Гарри на колени, спала Джинни.

Гарри осторожно высвободил руку из ее маленьких пальцев и погладил девушку по волосам. Она вздрогнула и тут же вскочила на ноги, заглянула ему в глаза.

— Ты в порядке?

Гарри улыбнулся так легко, как не улыбался уже, наверное, пару лет — со смерти Сириуса, а может и больше, с возрождения Волдеморта.

— Лучше, чем когда-либо, — честно ответил Гарри и поцеловал любимую.