Фандом: Гарри Поттер. Война закончилась совсем недавно, и герои стараются делать вид, что в их жизнях царят мир и благополучие. Но тогда почему Гарри Поттер не может заснуть без палочки в руках, а Гермиона Грейнджер разучилась улыбаться? Северус Снейп выжил в последней битве, но окончательно потерял цель. Вылечить всех может только один человек — «полоумная» Луна Лавгуд, однако ей самой нужна помощь
Добавить в моё избранное
453 мин, 37 сек 17708
Гермиона подняла голову и скривилась:
— Малфой, чего тебе?
— Грейнджер, ты разрываешь мне сердце, — сообщил парень, прижав руку к груди в том месте, где должен был находиться качающий кровь орган, — еще сегодня утром я был для тебя «Драко». Чем я заслужил твою немилость?
В последнее время паясничество некогда надменного и заносчивого слизеринца ее веселило, но сейчас видеть его совершенно не хотелось. Намного приятней было обвинить его во всех своих бедах или хотя бы в половине, но увы, честность не позволяла — Гермиона понимала, что во всем виновата сама, поэтому ответила нейтрально:
— Извини, Драко, я не в настроении сейчас, — и попыталась пойти к лестнице, но тут же была остановлена.
Малфой несильно, но достаточно твердо схватил ее чуть выше локтя и потянул за собой. Гермиона пару раз дернулась, а потом расслабилась. На самом деле, ей было все равно, куда идти.
— Видишь ли, Грейнджер, я считаю иначе, — сказал он и завел ее в один из пустующих классов на первом этаже. Заклинанием запечатал дверь.
Гермиона устало опустилась на пыльную парту и спросила:
— Ну, и зачем ты меня сюда притащил?
Малфой тоже сел на парту, но предварительно очистил ее от пыли.
— Конечно, чтобы похитить твою девичью честь, а потом зверски убить, — ответил он.
Гермиона подняла глаза к потолку:
— Давай без твоих дурацких шуточек, а?
— Неужели не ценишь мой искрометный юмор?
Гермиона не ответила. Ей не хотелось вступать в шуточную перепалку с Малфоем. Ей очень хотелось превратиться во что-то маленькое и незаметное, сжаться в комочек. К ее удивлению, Драко замолчал.
В кабинете было тихо, на потолке пауки за много лет сплели целое кружево необычных узоров, и рассматривать их было очень интересно. Например, паутина в углу была очень похожа на кресло. На папино любимое кресло в их домике в пригороде Лондона. Он часто сидел в нем по вечерам, пил чай и рассказывал дочери сказки или обсуждал с ней ее уроки. А паутина в центре потолка была точь-в-точь такой же, как отвратительная ажурная скатерть, которую маме подарила свекровь. Гермиона хорошо помнила, как мама кривилась, каждый раз перед приездом бабушки доставая жуткую вещицу и расстилая ее на столе. Невероятно, но пауки сплели в старом классе всю историю жизни Гермионы. Ей виделись и ее игрушки, и любимый рабочий стол, и мамино лицо. В одной из картин девушка узнала себя, пытающуюся печь пироги под громкий мамин смех. В другой — папу, воюющего с газоном. Постепенно узоры на потолке стали нечеткими, и Гермиона поняла, что плачет. Сначала слезы просто текли по щекам, а потом девушка начала захлебываться ими, закашлялась, попыталась закрыться руками, но, стоило ей чуть наклонить голову, как она уткнулась во что-то темное и твердое, вцепилась в него пальцами и зарыдала в голос, выплескивая всю боль и весь страх.
Она плакала, наверное, несколько минут, пока тихий голос не начал ее успокаивать:
— Ну же, Грейнджер, хватит. Мою мантию уже можно выжимать, а это, между прочим, подарок твоего любимого Поттера. Спорим, он расстроится, когда узнает, что я снова остался без вещей?
Смысл слов до Гермионы доходил с большим трудом, поэтому она просто крепче ухватилась за единственную оставшуюся в ее мире опору.
— Да, правильно, Грейнджер, давай еще синяков мне наставим, — ласково говорил ей голос, — отличная идея.
Девушка всхлипнула, почувствовав, как теплая рука гладит ее по волосам.
— Не переживай, Грейнджер, мантию ты мне уже испачкала. Так что и высморкаться в нее можешь. И пожевать, если хочется.
Гермиона тихо, почти истерически хихикнула.
— Драко! Ты — скотина. Редкостная, отвратительная, бессовестная, — Гермиона снова захихикала, то и дело прерывая нездоровый смех всхлипами.
— Разумеется, — согласился с ней как с душевнобольной Драко, — я вообще сосуд всех мыслимых и немыслимых грехов.
Гермиона чуть отстранилась и попыталась вытереть слезы. Малфой обреченно вздохнул, вытащил из кармана белоснежный платок и отдал ей со словами:
— Даже лучше моей мантии.
Гермиона стерла с лица слезы вместе с остатками легкого дневного макияжа, отстраненно подумав, что сейчас должна напоминать медведя-панду с черными кругами вокруг глаз. Малфой сел на парту рядом с ней, немного ссутулился, чтобы их лица оказались на одном уровне, покачал головой, отобрал у нее платок и принялся уничтожать следы ее истерики. На удивление он делал это мягко, как будто обладал большим опытом. Наколдовав немного воды, он намочил платок, и дело пошло быстрее. Гермиона чувствовала, как остывает разгоряченная кожа, хотя в носу и глазах все еще щипало.
— Складывается впечатление, что ты регулярно кого-нибудь приводишь в порядок. Прямо-таки чувствуется опыт, — слабо попыталась пошутить она и тут же поняла, что сказала что-то неправильное.
— Малфой, чего тебе?
— Грейнджер, ты разрываешь мне сердце, — сообщил парень, прижав руку к груди в том месте, где должен был находиться качающий кровь орган, — еще сегодня утром я был для тебя «Драко». Чем я заслужил твою немилость?
В последнее время паясничество некогда надменного и заносчивого слизеринца ее веселило, но сейчас видеть его совершенно не хотелось. Намного приятней было обвинить его во всех своих бедах или хотя бы в половине, но увы, честность не позволяла — Гермиона понимала, что во всем виновата сама, поэтому ответила нейтрально:
— Извини, Драко, я не в настроении сейчас, — и попыталась пойти к лестнице, но тут же была остановлена.
Малфой несильно, но достаточно твердо схватил ее чуть выше локтя и потянул за собой. Гермиона пару раз дернулась, а потом расслабилась. На самом деле, ей было все равно, куда идти.
— Видишь ли, Грейнджер, я считаю иначе, — сказал он и завел ее в один из пустующих классов на первом этаже. Заклинанием запечатал дверь.
Гермиона устало опустилась на пыльную парту и спросила:
— Ну, и зачем ты меня сюда притащил?
Малфой тоже сел на парту, но предварительно очистил ее от пыли.
— Конечно, чтобы похитить твою девичью честь, а потом зверски убить, — ответил он.
Гермиона подняла глаза к потолку:
— Давай без твоих дурацких шуточек, а?
— Неужели не ценишь мой искрометный юмор?
Гермиона не ответила. Ей не хотелось вступать в шуточную перепалку с Малфоем. Ей очень хотелось превратиться во что-то маленькое и незаметное, сжаться в комочек. К ее удивлению, Драко замолчал.
В кабинете было тихо, на потолке пауки за много лет сплели целое кружево необычных узоров, и рассматривать их было очень интересно. Например, паутина в углу была очень похожа на кресло. На папино любимое кресло в их домике в пригороде Лондона. Он часто сидел в нем по вечерам, пил чай и рассказывал дочери сказки или обсуждал с ней ее уроки. А паутина в центре потолка была точь-в-точь такой же, как отвратительная ажурная скатерть, которую маме подарила свекровь. Гермиона хорошо помнила, как мама кривилась, каждый раз перед приездом бабушки доставая жуткую вещицу и расстилая ее на столе. Невероятно, но пауки сплели в старом классе всю историю жизни Гермионы. Ей виделись и ее игрушки, и любимый рабочий стол, и мамино лицо. В одной из картин девушка узнала себя, пытающуюся печь пироги под громкий мамин смех. В другой — папу, воюющего с газоном. Постепенно узоры на потолке стали нечеткими, и Гермиона поняла, что плачет. Сначала слезы просто текли по щекам, а потом девушка начала захлебываться ими, закашлялась, попыталась закрыться руками, но, стоило ей чуть наклонить голову, как она уткнулась во что-то темное и твердое, вцепилась в него пальцами и зарыдала в голос, выплескивая всю боль и весь страх.
Она плакала, наверное, несколько минут, пока тихий голос не начал ее успокаивать:
— Ну же, Грейнджер, хватит. Мою мантию уже можно выжимать, а это, между прочим, подарок твоего любимого Поттера. Спорим, он расстроится, когда узнает, что я снова остался без вещей?
Смысл слов до Гермионы доходил с большим трудом, поэтому она просто крепче ухватилась за единственную оставшуюся в ее мире опору.
— Да, правильно, Грейнджер, давай еще синяков мне наставим, — ласково говорил ей голос, — отличная идея.
Девушка всхлипнула, почувствовав, как теплая рука гладит ее по волосам.
— Не переживай, Грейнджер, мантию ты мне уже испачкала. Так что и высморкаться в нее можешь. И пожевать, если хочется.
Гермиона тихо, почти истерически хихикнула.
— Драко! Ты — скотина. Редкостная, отвратительная, бессовестная, — Гермиона снова захихикала, то и дело прерывая нездоровый смех всхлипами.
— Разумеется, — согласился с ней как с душевнобольной Драко, — я вообще сосуд всех мыслимых и немыслимых грехов.
Гермиона чуть отстранилась и попыталась вытереть слезы. Малфой обреченно вздохнул, вытащил из кармана белоснежный платок и отдал ей со словами:
— Даже лучше моей мантии.
Гермиона стерла с лица слезы вместе с остатками легкого дневного макияжа, отстраненно подумав, что сейчас должна напоминать медведя-панду с черными кругами вокруг глаз. Малфой сел на парту рядом с ней, немного ссутулился, чтобы их лица оказались на одном уровне, покачал головой, отобрал у нее платок и принялся уничтожать следы ее истерики. На удивление он делал это мягко, как будто обладал большим опытом. Наколдовав немного воды, он намочил платок, и дело пошло быстрее. Гермиона чувствовала, как остывает разгоряченная кожа, хотя в носу и глазах все еще щипало.
— Складывается впечатление, что ты регулярно кого-нибудь приводишь в порядок. Прямо-таки чувствуется опыт, — слабо попыталась пошутить она и тут же поняла, что сказала что-то неправильное.
Страница 65 из 128
