Озимандия

— А почему же ты жил без взрослых? Или без друзей?

— Взрослые, — фыркнул Том. — Они всем только мешают. А друзей у меня нет.

— Плохо, когда нет друзей, — заметила змея.

— Совсем наоборот! Если бы у меня были друзья, и они жили здесь со мной, то они бы тоже захотели стать принцами и лордами, а еще начали бы кататься на моих верблюдах и есть мои фрукты. Они такие шумные и всегда мешаются. Терпеть их не могу.

— Тебе тут плохо одному, — возразила гремучка. Том не ответил.

И оба умолкли.

Посреди песков раскинулся зеленый оазис, в нём росло множество высоких пальм, и бежал студеный ручей, свежий и чистый. В самом красивом месте оазиса стоял прекрасный дворец. Он был сделан из белоснежного камня, во дворе его плескались воды бассейна. В этом красивом дворце жил и царствовал Том. Но он практически ничего не помнит, потому что всё это было много тысяч лет назад, а он вспоминает себя только три тысячи лет назад. Тогда дворца уже не было, были пальмы и верблюд. Верблюд сбежал через пару веков — Том его так и не нашел.

Как ветер постепенно сметает песок с дюн и уносит их в другое место, так и Том начинал забывать прошлое, в котором он был королём. Сначала он забыл дворец из белого мрамора. Потом из памяти стерлись очертания смутно знакомых мест. Следующими он забыл семь пальм. Ему казалось, что последняя оставшаяся пальма была первой, и он ходил вокруг неё, силясь вспомнить, чем занимался вчера.

Змея приползала к нему через день, каждый день — как получалось. После её ухода Том пытался вспомнить минувшие дни — тщетно. Как заклинание он твердил себе, что он вечен, как слепящее знойными лучами солнце, что он король. Он плавал в полуденном мареве, но ему была не нужна ни вода, ни постель.

— Я ведь король, — говорил Том себе. — Разве есть кто-то могущественнее меня?

Он ходил вокруг пальмы, по одной только ней вспоминая, что это его родные места. Он помнил, что ему больше трех тысяч лет… так сколько ему лет?

В серое-серое окно бились дождевые капли.

Кап.

Кап.

Том смотрел в потолок.

Кап. Ка-а…

Риддл сжал ручонками одеяло, в которое он кутался, стараясь спрятаться от холода вокруг постели. Ему было очень-очень душно, а стоило высунуться из одеяла — начинал бить озноб.

В его голове столпились сотни мыслей — полезных и бесполезных, они толкались, сменяя друг друга. На стене плясала одинокая тень от горящей свечи. Маленький Риддл старался распахнуть глаза, чтобы понять, откуда идет слепящий свет, жгущий его глаза. На него мягкими волнами накатывала усталость: куда проще было закрыть глаза и уснуть, чем продолжать удерживаться посреди морозной жары, плавясь от извивающегося перед глазами пламени. Видения прыгали на стене, легкие тени накладывались друг на друга, образуя фантастические узоры. Мысли путались, но Тому казалось, что он, ослепший и дрожащий, видит всё в миллион раз ярче и правильнее, чем раньше.

Очертания чего-то совсем не знакомого и одновременно такого родного вспыхнули под веками. Том закрыл глаза.

Словно в первый раз в жизни он опустил ноги и вместо холодного камня пальцы скребнули по летучему песку. Вот так он и попал в пустыню. Сколько тысячелетий назад это было?

Тогда и сейчас он бежал по песку, вниз, не веря своим глазам.

На солнце блеснуло желтое колечко. Она!

— Змейка, змейка, — зовет Том. — Ты меня слышишь?

Но змейка вовсе и не змейка — змеище. Змеище лупит рябые глаза, почти смаргивая, словно она человек, и с шелестом исчезает в песочной волне.

«Странно, — думает Том. — Я как будто видел её раньше».

— Ах! — запоздало вскрикивает он. Змея стрелой бросается на него сзади.

— Радужжжка ссснова блёклая, — шипит она. — Несите ещщщё лекарства!

— Ты не здоров, Том, — печально констатировал доктор МакКлейн, снимая очки и устало потирая переносицу. Он просидел с Риддлом более двух часов, почти не меняя позы, и спина теперь никак не хотела разгибаться. МакКлейн с усилием повернулся к выжидающе замершей в двери воспитательнице.

— Том болен, миссис Коул, увы, я могу спорить с вами, но не с объективными фактами. По всем известным медицине диагнозам у него развитое психическое расстройство. Скорее всего, это шизофрения.

— В таком возрасте?! — взвизгнула Коул, хватаясь за носовой платок, облитый одеколоном, и начиная нервно им обмахиваться. Доктор поморщился. Не столько от её реакции, сколько от резкого запаха, разнесшегося по комнате. — Он так мал!

— Случай из ряда вон выходящий, но медицине известны случаи психического заболевания у детей. Мне жаль, миссис Коул, что вы обратились ко мне так поздно. Раньше вы не замечали за ним ничего странного?

— Наблюдала, доктор. Странное — не то слово, поверьте мне. Странным-то он был с самого рождения: ведь мать его…