Темнота

Губы его царапали кровяной коркой, язык был то ли шершавым, то ли горьким от солёной воды. Целоваться с ним было неприятно, но Бермессер старался, и было жаль его разочаровывать.

— Отвяжи. Пожалуйста.

Альмейда пожал плечами и вытащил нож. Рухнув в лужу, Бермессер некоторое время не шевелился, и Альмейда перевернул его ногой, чтобы не вздумал захлебнуться, потом осмотрел помертвевшие руки и пришёл к выводу, что ничего страшного не будет.

— Вставай, — велел он, толкая его под рёбра. — Я собирался тебя пытать, но если заслужишь, умрёшь быстро. Чем лучше стараешься, тем ближе смерть, понятно?

Бермессер завозился на полу.

— Темно… — простонал он, пытаясь подняться. — Темно…

— Фонаря нам хватит, — утешил его Альмейда. — Ну как, теперь-то ты согласишься сделать то, от чего тогда отказался?

Замерев, Бермессер смотрел на него снизу вверх, только пытался прикрыться, но руки его не слушались, висели плетьми.

— Думай, Вернер, — предложил Альмейда, вертя в пальцах нож. — Живым ты отсюда всё равно не выйдешь, так зачем усложнять себе остаток жизни?

Он поразился тому, какой злостью полыхнули глаза пленника. Хрипя, Бермессер изрыгал ругательства, мешая дриксен и талиг, но его счастье, что даже та обжигающая ненависть, которую он сейчас испытывал, не давала ему сил, чтобы подняться и броситься на Альмейду. Тому вскоре надоело слушать, и тот прервал поток брани пинком под рёбра.

— Я вижу, что ты не согласен, — вежливо сказал он. — Тогда подумай ещё.

Медленно поднявшись наверх, Альмейда нашёл взглядом ожидающих приказа матросов и указал на раззявленную пасть люка, в которой клубилась тьма:

— В колодки его.

Он подождал до полудня, прежде чем нанести в трюм ещё один визит. Крысы шарахались от него, топотали крохотными лапками по балкам, смотрели из мрака.

Всю ночь и всё утро Бермессеру пришлось провести на четвереньках без возможности задремать, и Альмейде понравилось, каким он стал тихим.

— Ты, наверное, хочешь пить? — участливо спросил он, обходя его вокруг. — И спать, наверное, тоже хочешь?

Бермессер тихо застонал. Его голову и запястья надёжно удерживали колодки, не давая двинуться и сменить позу. На всякий случай Альмейда присел рядом, сунул пальцы в безвольно приоткрытый рот, нащупал язык, покрывшийся шершавой коркой, — и рассмеялся, почувствовав, как из последних сил сжались зубы.

— Кусаться? — спросил он таким тоном, каким спрашивал бы у расшалившейся кошки. — Нет, кусаться я тебе не дам, — добавил он уже после того, как нанёс короткий удар, и на мокрый пол из снова разбитого носа закапала кровь.

— Солоно же, ты чего? — рассмеялся он, угадав, что Бермессер жадно слизывает её. — Ну, надеюсь, у тебя было много времени, чтобы подумать?

— Что я… должен делать? — раздался хриплый шёпот. Альмейда с жалостью посмотрел на белобрысую макушку.

— Надо было говорить об этом вчера, — заметил он. — А ты сам сделал себе хуже.

— Что я…

— Ну ладно, не кипятись. Я тебя выпущу, а ты за это доставишь мне удовольствие, согласен?

Бермессер думал около минуты, и Альмейда уже подумал, что он опять потерял сознание.

— Согласен, — услышал он наконец тихий выдох.

— Давно надо было так, — пробормотал Альмейда, звеня ключами. Освобождённый Бермессер сполз на пол и так и лежал, пока Альмейда не подхватил его под мышки и не поволок к стоящим в отдалении ящикам. Сам он сел на ближайший, и Бермессер тут же навалился ему на колени, пытаясь не упасть. Фонарь, оставшийся поодаль, ронял блёклый свет на его спину и затылок. Не удержавшись, Альмейда взъерошил пленнику спутанные пряди почти ласковым жестом.

— Не стесняйся, — сказал он. — Ты наверняка не в первый раз.

Бермессер взглянул сначала на него, потом на его ремень.

— Меня руки не слушаются, — беспомощно и как-то виновато ответил он. С видом, как будто делает одолжение, Альмейда расстегнул ремень, распустил шнуровку штанов.

Сначала было неприятно то, как Бермессер пытается ласкать его член ртом, изображая покорность, когда его трясло от слабости и унижения. Пришлось ободряюще поглаживать его по затылку, и дело пошло на лад. Вскоре уже хотелось самому толкаться во влажный от крови рот; фонарь где-то далеко едва вспыхивал крошечной искрой, совершенно не нужной, никчёмной. Вокруг смыкалась темнота, гуще, чем на морском дне, то холодная, то обжигающая, и наконец Альмейда поддался ей окончательно, сгрёб Бермессера за волосы на затылке, невзирая на слабое сопротивление, протолкнул член ему глубоко в рот и кончил, вздрагивая и постанывая сквозь зубы.

Бермессер корчился у его ног, кашляя и отплёвываясь, но Альмейда не обращал на это внимания. Ему вдруг стало спокойно.

Фонарь вспыхнул в последний раз и погас.

— Я собирался тебя замучить до смерти, — сообщил Альмейда в темноте.