Время познаний

Ты всю ночь где-то гуляла — сказала, что хочешь встретиться с университетскими друзьями, отметить годовщину получения диплома. Под утро приехала на такси — я видела желтую машину, стоя с кружкой чая в руках рядом с тем самым подоконником, на котором было так уютно обниматься длинными прохладными вечерами. Через несколько минут ты появляешься на пороге — почти трезвая, но какая-то мне не знакомая: серо-голубые глаза кажутся сейчас льдинками, а ты сама — тонким стилетом, собирающимся вот-вот нанести глубокую незаживающую рану. И запах. Он изменился, к нему примешались нотки табачного дыма, хотя ты обычно его не выносишь, сладких духов, незнакомого места — из всей этой какофонии запахов особенно выделяется запах корицы и печеных яблок, который, казалось, впитался в твои волосы. Корица и яблоки… Хорошо знакомый запах дома моего лучшего друга. Не сказав ни слова, ты проходишь в ванную, долго стоишь под душем, а когда выходишь — я сразу понимаю, что все кончено.

— Ая… — начинаешь ты, но быстро замолкаешь, заметив сумку в моих руках.

— Не говори ничего. Я уезжаю прямо сейчас, — бросаю я, закидывая в сумку вещи из шкафа. Хорошо, что их немного — я так и не решилась взять всё, ограничившись необходимым минимумом. — Командировка, — зачем-то поясняю, хотя нам обеим понятно, что это лишь отговорка, пусть и не лишенная правды. И что сюда я больше не вернусь, навсегда вычеркнув из памяти твой адрес.

Это и правда должна была быть командировка — на пару дней, не больше, в которую совершенно незачем брать сумку — ведь можно обойтись обычным рюкзаком.

Пройдет чуть больше недели, и я почти смогу убедить себя, что ты мне не нужна, что я могу жить так, как жила раньше: день за днем возвращаться в пустой дом, так и не нашедший хозяина за время моего отсутствия. Я вернулась сюда сразу после командировки, хотя обычно не привязываюсь к местам, считая окружающую обстановку лишь красивым антуражем. Только устраиваться на новом месте у меня не было ни сил, ни желания, так что самым простым оказалось позвонить владельцу этого небольшого коттеджа и с облегчением услышать, что он все еще пустует. На какой-то момент мне даже показалось, что, вернувшись сюда, я смогу быстрее забыть тебя, вновь заморозив свое сердце и душу.

… Засыпать на неразложенном, а потому узком даже для одной меня диване, раз за разом напоминая себе, что я устала и мне просто лень постелить постель нормально. Только кому я вру? Это обман для глупого тела: теснота как иллюзия не одиночества. И пусть у меня из-за неудобной позы по утрам невыносимо ноет тело — я продолжаю спать так, всё с большим трудом заставляя себя ложиться. Ещё мне сложно не смотреть на бесконечное течение реки, которое, как фильм, до темноты показывает мне окно. И лишь когда совсем темнеет, и, кажется, гаснет половина фонарей — только тогда картинка окончательно теряет свою четкость даже в моем воображении.

В один из вечеров, как обычно не предвещающих ничего нового, привычная картина вдруг меняется, заставляя меня ожить. Я обнаруживаю на скамейке около дома тебя, сидящую с нарочито скучающим видом. И всё же, зная тебя до мелочей, сразу подмечаю, как крепко твои побелевшие от напряжения пальцы сжимают термос, как неестественно прямо ты держишь спину и как спокойно при этом твое лицо, кажущееся мне сейчас бледнее обычного.

Я останавливаюсь, и ты наконец замечаешь меня — сразу встаешь, растеряв всё спокойствие, делаешь шаг ближе и — что я слышу! — пытаешься просить прощения за наше внезапное расставание. Мне остается только успокаивающе погладить тебя по спине, потом легко коснуться щеки, заставляя замолчать, делая вид, что ничего не случилось.

— Линн, не стой на пороге. Проходи, — говорю я, открывая дверь и приглашающе кивая головой.

— Ая… Я была неправа тогда, — ты запинаешься, когда я прищуриваю глаза, и внезапно спрашиваешь: — Ты ведь все поняла тем утром?

Как метко!

Я киваю. Нет смысла отрицать очевидное. Как же больно! Своими словами ты словно заново вскрываешь рану на сердце. Я встаю, отхожу к окну и спрашиваю:

— Ты ведь тогда была у Алекса? — и, не сумев сдержать горечи, добавляю: — Наигрались?

А ты тоже меня хорошо знаешь, потому что никак не реагируешь на шпильку, а лишь подходишь, обнимаешь со спины и признаёшься:

— Просто надоело. У него же жена, дети… Они уехали в деревню, вот он и искал кого… развлечься, — ты благоразумно оставляешь непроизнесёнными нелицеприятные слова, уловив мое напряжение.

А я таю. Таю от твоих прикосновений, и мне сейчас совершенно не хочется обсуждать Алекса и его мелкую душонку, твою неверность и прочие вселенские проблемы, о которых ты так любишь говорить, когда пытаешься скрыть собственное волнение. Поэтому я просто разворачиваюсь к тебе лицом, перехватывая инициативу, и мы направляется к тому самому дивану, который был так невыносим своей узостью.