Фандом: Ориджиналы. 1997 год. Олег Далев бросает учебу в Англии и возвращается домой в Москву, в дом, где жил когда-то. Там остался его друг детства — и еще что-то очень важное.
Добавить в моё избранное
68 мин, 29 сек 10946
— Далев, ты это… на первом курсе, не забыл? — выглядывая из-за спины Арнольдика, счел своим долгом напомнить Жорка. — Не рановато в доктора играть?
— Я разберусь, — повторил Олег. — Если будет надо, я сам в скорую позвоню.
— Нет, — услышав явно ненавистное слово, похоже, на автомате повторил Женька.
Олег только закатил глаза.
К счастью, остальные препираться не стали, и, махнув на «двух психов» рукой, все-таки вышли из комнаты.
— Женя, — изо всех сил постаравшись придать своему голосу одновременно и мягкость, и убедительность, произнес Олег, — я не буду никуда звонить, только скажи, где ты лекарства держишь?
Тот, неохотно приоткрыв глаза, указал ими на верхний ящик стола. Разумеется, где же еще — Олег мысленно обругал себя. С другой стороны, соображать логически сейчас получалось не очень хорошо.
Лекарств в ящике оказалось много. На счастье, Женька со своим аккуратизмом расположил их весьма упорядочено, и копаться долго не пришлось. Это здесь, в Москве, Олегу пришлось начинать учебу заново — а в Англии он все-таки успел отучиться два курса. Не то чтобы это давало ему возможность заменить полноценного врача, но хотя бы не запутаться в длинных и сложных названиях он мог.
— Это… вот это… и это…
В комнате имелось несколько бутылок с водой, чашка стояла здесь же на столе. Торопливо, но при этом тщательно раздавив таблетки в крошку, Олег заставил Женьку это все выпить. Дожидаясь результата, он потянулся было, чтобы снять мокрую одежду, однако Женька попытался отстраниться.
— Н-не надо… — устало выдохнул он.
— Жень, ты весь мокрый, — извлекая из глубин подсознания уговаривающий тон, попытался убедить его Олег. — Ты сегодня открестился от скорой, но завтра тебя увезут с воспалением легких! Давай, не выпендривайся!
Согласился Женька с его доводом, или же у него просто не имелось сил, чтобы сопротивляться, но дальнейших возражений не последовало. Опыта у Олега по раздеванию других практически не имелось, к тому же он старался действовать как можно аккуратнее и поменьше тормошить и без того потрепанного друга, поэтому процесс затянулся. Олег честно не собирался смотреть на раздеваемое тело — в конце концов, что он, парней не видел? — однако «не смотреть» получалось плохо. Вид Женьки без одежды ничего, кроме жалости, не вызывал. Бледная кожа обтягивала ребра столь плотно, что их носитель вполне успешно мог бы подрабатывать наглядным пособием в кабинете биологии. Слегка отекшие руки и ноги вносили дисбаланс в эту картину, а набухшие голубые вены выглядели просто пугающе. Олегу пришло в голову, что позвонить в скорую — не такая уж и плохая идея, что бы там сам Женька на этот счет ни думал.
У того, однако, успело немного выровняться дыхание. Уже будучи в пижаме, Женька наконец открыл глаза и уставился на Олега. По выражению на его лице Олег как-то сразу понял, что сейчас прозвучит: «Спасибо, пошел на фиг». Возможно, даже без «спасибо». Взгляд у Женьки был мрачный и злой.
Олег помнил этот взгляд.
В школу Женька, как и многие, пошел в шесть лет. Радовался этому безумно и с тем же настроением отучился почти два месяца. А потом подхватил какую-то простуду и слег. Это было неудивительно — здоровье у Женьки крепким никогда не было — но на сей раз дело так просто не закончилось. Однажды Маргарита Яковлевна, которой надоело нытье сына, просящегося в гости к соседям, заявила, что ходить туда бесполезно, ибо Женька все равно в больнице. Ее расчет не оправдался, и Олег тогда взвыл хуже прежнего — но даже отец, который их дружбу поощрял, заявил, что в больницу его, такого маленького, все равно не пустят.
Выписали Женьку к Новому году. А в феврале все повторилось по прежнему сценарию. Уже в апреле его отцу в школе прямо сказали: чем нагонять, пробуйте уж сразу на следующий год. Мол, многие и с семи идут — ничего страшного.
Олег, который был на год младше, сперва порадовался: ведь теперь им предстояло учиться вместе. Однако все веселье враз улетучилось, когда он увидел лицо Женьки. Кажется, это было впервые на его памяти, когда Женька заплакал. Без рыданий, без всхлипов — казалось, он сам не осознавал, что по его лицу текут слезы. Женька, который чуть ли не с пеленок усвоил правило не спорить с отцом, попытался объяснить тому, что он ничего и не пропустил, что он уже умеет и читать, и писать, и вообще все-все из учебников уже знает, и ему вполне можно идти во второй класс, а не снова в первый… Но тот лишь заявил, что все документы уже подписал, а сын пусть перестает реветь, если не хочет окончательно упасть в его глазах.
Женька подчинился — деваться было некуда. Но в своих собственных глазах он уже упал ниже некуда. Клеймо «второгодника» казалось ему ужасающим. Новые одноклассники, как и все дети инстинктивно чувствовавшие слабое место, не упускали случая в него ударить. Слушая поддразнивания и ехидные замечания, Женька только и мог, что в ярости сжимать и разжимать кулаки.
— Я разберусь, — повторил Олег. — Если будет надо, я сам в скорую позвоню.
— Нет, — услышав явно ненавистное слово, похоже, на автомате повторил Женька.
Олег только закатил глаза.
К счастью, остальные препираться не стали, и, махнув на «двух психов» рукой, все-таки вышли из комнаты.
— Женя, — изо всех сил постаравшись придать своему голосу одновременно и мягкость, и убедительность, произнес Олег, — я не буду никуда звонить, только скажи, где ты лекарства держишь?
Тот, неохотно приоткрыв глаза, указал ими на верхний ящик стола. Разумеется, где же еще — Олег мысленно обругал себя. С другой стороны, соображать логически сейчас получалось не очень хорошо.
Лекарств в ящике оказалось много. На счастье, Женька со своим аккуратизмом расположил их весьма упорядочено, и копаться долго не пришлось. Это здесь, в Москве, Олегу пришлось начинать учебу заново — а в Англии он все-таки успел отучиться два курса. Не то чтобы это давало ему возможность заменить полноценного врача, но хотя бы не запутаться в длинных и сложных названиях он мог.
— Это… вот это… и это…
В комнате имелось несколько бутылок с водой, чашка стояла здесь же на столе. Торопливо, но при этом тщательно раздавив таблетки в крошку, Олег заставил Женьку это все выпить. Дожидаясь результата, он потянулся было, чтобы снять мокрую одежду, однако Женька попытался отстраниться.
— Н-не надо… — устало выдохнул он.
— Жень, ты весь мокрый, — извлекая из глубин подсознания уговаривающий тон, попытался убедить его Олег. — Ты сегодня открестился от скорой, но завтра тебя увезут с воспалением легких! Давай, не выпендривайся!
Согласился Женька с его доводом, или же у него просто не имелось сил, чтобы сопротивляться, но дальнейших возражений не последовало. Опыта у Олега по раздеванию других практически не имелось, к тому же он старался действовать как можно аккуратнее и поменьше тормошить и без того потрепанного друга, поэтому процесс затянулся. Олег честно не собирался смотреть на раздеваемое тело — в конце концов, что он, парней не видел? — однако «не смотреть» получалось плохо. Вид Женьки без одежды ничего, кроме жалости, не вызывал. Бледная кожа обтягивала ребра столь плотно, что их носитель вполне успешно мог бы подрабатывать наглядным пособием в кабинете биологии. Слегка отекшие руки и ноги вносили дисбаланс в эту картину, а набухшие голубые вены выглядели просто пугающе. Олегу пришло в голову, что позвонить в скорую — не такая уж и плохая идея, что бы там сам Женька на этот счет ни думал.
У того, однако, успело немного выровняться дыхание. Уже будучи в пижаме, Женька наконец открыл глаза и уставился на Олега. По выражению на его лице Олег как-то сразу понял, что сейчас прозвучит: «Спасибо, пошел на фиг». Возможно, даже без «спасибо». Взгляд у Женьки был мрачный и злой.
Олег помнил этот взгляд.
В школу Женька, как и многие, пошел в шесть лет. Радовался этому безумно и с тем же настроением отучился почти два месяца. А потом подхватил какую-то простуду и слег. Это было неудивительно — здоровье у Женьки крепким никогда не было — но на сей раз дело так просто не закончилось. Однажды Маргарита Яковлевна, которой надоело нытье сына, просящегося в гости к соседям, заявила, что ходить туда бесполезно, ибо Женька все равно в больнице. Ее расчет не оправдался, и Олег тогда взвыл хуже прежнего — но даже отец, который их дружбу поощрял, заявил, что в больницу его, такого маленького, все равно не пустят.
Выписали Женьку к Новому году. А в феврале все повторилось по прежнему сценарию. Уже в апреле его отцу в школе прямо сказали: чем нагонять, пробуйте уж сразу на следующий год. Мол, многие и с семи идут — ничего страшного.
Олег, который был на год младше, сперва порадовался: ведь теперь им предстояло учиться вместе. Однако все веселье враз улетучилось, когда он увидел лицо Женьки. Кажется, это было впервые на его памяти, когда Женька заплакал. Без рыданий, без всхлипов — казалось, он сам не осознавал, что по его лицу текут слезы. Женька, который чуть ли не с пеленок усвоил правило не спорить с отцом, попытался объяснить тому, что он ничего и не пропустил, что он уже умеет и читать, и писать, и вообще все-все из учебников уже знает, и ему вполне можно идти во второй класс, а не снова в первый… Но тот лишь заявил, что все документы уже подписал, а сын пусть перестает реветь, если не хочет окончательно упасть в его глазах.
Женька подчинился — деваться было некуда. Но в своих собственных глазах он уже упал ниже некуда. Клеймо «второгодника» казалось ему ужасающим. Новые одноклассники, как и все дети инстинктивно чувствовавшие слабое место, не упускали случая в него ударить. Слушая поддразнивания и ехидные замечания, Женька только и мог, что в ярости сжимать и разжимать кулаки.
Страница 8 из 20
