Фандом: Гарри Поттер. События разворачиваются сразу же по окончании эпилога «Группы риска». Снейп и Гермиона под видом профессоров зельеварения и рун отправляются в Хогвартс расследовать исчезновение Распределяющей шляпы. Срабатывает заклинание-ловушка, и Снейп теряет память. Сможет ли он снова стать самим собой? Кому и зачем понадобилась Распределяющая шляпа? Какие еще жуткие и таинственные события произойдут в Хогвартсе? Короче: что это было и кто все эти люди?
Добавить в моё избранное
188 мин, 27 сек 8497
Что такого особенного в этом косолапом сутулом коротышке, что только от одного взгляда на него у них сразу же загораются глаза? Несомненно, титул чемпиона, родовитость и богатство — достаточные основания для того, чтобы прекрасная половина человечества провожала тебя вздохами и томными взглядами. А потому как-то нелепо сравнивать одну сутулость с другой, степень крючковатости носа и градацию сальности волос, которые у меня уже давно не сальные, а у него — стрижка под ноль и статус наблюдателя Попечительского совета. Короче, реакция Грейнджер весьма показательна, а моя — обоснована.
— Добрый день, Герм-мивона, — он задержал ее руку в своей.
В конце концов это просто неприлично — он бы ее еще на глазах у всех целовать начал! А ведь я помню! Для меня-то не одиннадцать или сколько там лет прошло! Я прекрасно помню эти нелепые слухи о Грейнджер и Краме во время турнира. Это хихиканье в учительской и унылые тоскливые воспоминания наших клуш о первой любви. Нет в первой любви ничего такого романтичного и приятного. Только боль и разочарование. И память здесь ни при чем — все дело только в том, с какой жестокостью препарируется твое сердце после катастрофы: под наркозом или без, с созданием наглядного пособия, чтобы выставить напоказ, или тебе его просто швырнут под ноги за ненадобностью. И только потом ты, обливаясь кровью, решаешь, что еще не все потеряно, что ты еще жив, наивный в своей жалкой попытке что-то исправить. А ведь дальше может быть только больше крови и боли, но вернуть ничего уже нельзя. Ты уже опоздал и не смог запрыгнуть в последний вагон. Есть вариант — броситься под колеса следующего поезда, потому что это ничего не изменит — твое сердце уже давно умерло, и только мозг пытается найти оправдания, а душа — заслужить прощения. И лишь чувства стонут от осознания несправедливости всего происходящего, потому что прощать должен ты, а не тебя!
Гости и встречающие уже давно прошли внутрь замка, а я все еще стоял на ступеньках, вглядываясь куда-то вдаль. Если бы можно было что-то изменить. Я годами предавался размышлениям над тем, что и когда я сделал не так. Бесплодные и бесполезные сожаления о несбыточном. Пора с этим завязывать.
Я прошел в холл, где все уже разбились на небольшие группы по интересам. Минерва с леди Тилбрайт, видимо, предавались сладким воспоминаниям о начале строительства пирамид, Лонгботтом с Вектор, похоже, как самые адекватные из нас по мнению администрации, развлекали неизвестного проверяющего, а Грейнджер и Трюк вежливо слушали разливавшегося соловьем Крама. Насколько это возможно — разливаться соловьем с таким диким акцентом. Который, судя по невменяемому выражению лица Трюк, повергал женщин в романтическую кому.
— Северус, — раздалось за моей спиной ленивое.
Ага — «Северус». И с интонацией, означавшей, что в данное время мы не находимся в состоянии активных боевых действий. Мы с Люциусом дружим достаточно долго, чтобы успеть пару раз стать смертельными врагами. Дружба у нас была такая же странная, как и мы сами. Я никогда не знал, чего от него ждать; он жил в постоянной подозрительности ко мне. Мы были слишком похожи для того, чтобы доверять друг другу. Мы были слишком похожи, чтобы не чувствовать друг друга, понимая с полуслова. Которого иногда так не хватало.
Когда-то я периодически задавался вопросом: была ли трепетная любовь к Темному Лорду такой же придуманной им самим, как и наша дружба? Но так и не нашел ответа. Тогда. Если человек верит в ложь, которую сотворил себе сам, то она постепенно становится правдой для него. Дикий страх, почти первобытный ужас, каждый маскирует по-своему. Выживает сильнейший, а уж какую тактику он при этом изберет — дело десятое. Люциус, похоже, вышел из всего этого с наименьшими потерями.
— Люциус, — кивнул я ему в ответ.
— Они хорошо смотрятся вместе, — констатировал он, поигрывая тростью.
— Кто?
— Гермиона и мой новый друг Виктор, — тонко улыбнулся он, перестав любоваться набалдашником и вглядываясь в мое лицо.
«Гермиона»? «Гермиона»?! Мой мир никогда не станет прежним. Нет, Люциус никогда не злился ядовито и противно. Он не держал, как я, за пазухой фунт ненависти к каждому представителю рода человеческого. Обычно он злобствовал с размахом, аристократично, но без присущего мне задора и огонька. С каких пор он начал называть «грязнокровку Грейнджер» по имени? Что такого случилось за эти одиннадцать лет? Она отравила его любимого пуделя? Подралась с Нарциссой?
Порадовавшись за выработанную годами привычку сохранять невозмутимость, я просто пожал плечами. Люциуса кто-то позвал, и он отошел, пригрозив мне обещанием скорой встречи.
Грейнджер, с приклеенной к лицу вежливой улыбкой, вырвалась из зоны внимания Крама и потихоньку начала пробираться к лестнице. Я оценил ее маневр и двинулся наперерез. Как оказалось, не у одного меня возникло желание сказать ей пару ласковых, так как невесть откуда взявшийся Лонгботтом подхватил ее под локоток и увлек вверх по лестнице.
— Добрый день, Герм-мивона, — он задержал ее руку в своей.
В конце концов это просто неприлично — он бы ее еще на глазах у всех целовать начал! А ведь я помню! Для меня-то не одиннадцать или сколько там лет прошло! Я прекрасно помню эти нелепые слухи о Грейнджер и Краме во время турнира. Это хихиканье в учительской и унылые тоскливые воспоминания наших клуш о первой любви. Нет в первой любви ничего такого романтичного и приятного. Только боль и разочарование. И память здесь ни при чем — все дело только в том, с какой жестокостью препарируется твое сердце после катастрофы: под наркозом или без, с созданием наглядного пособия, чтобы выставить напоказ, или тебе его просто швырнут под ноги за ненадобностью. И только потом ты, обливаясь кровью, решаешь, что еще не все потеряно, что ты еще жив, наивный в своей жалкой попытке что-то исправить. А ведь дальше может быть только больше крови и боли, но вернуть ничего уже нельзя. Ты уже опоздал и не смог запрыгнуть в последний вагон. Есть вариант — броситься под колеса следующего поезда, потому что это ничего не изменит — твое сердце уже давно умерло, и только мозг пытается найти оправдания, а душа — заслужить прощения. И лишь чувства стонут от осознания несправедливости всего происходящего, потому что прощать должен ты, а не тебя!
Гости и встречающие уже давно прошли внутрь замка, а я все еще стоял на ступеньках, вглядываясь куда-то вдаль. Если бы можно было что-то изменить. Я годами предавался размышлениям над тем, что и когда я сделал не так. Бесплодные и бесполезные сожаления о несбыточном. Пора с этим завязывать.
Я прошел в холл, где все уже разбились на небольшие группы по интересам. Минерва с леди Тилбрайт, видимо, предавались сладким воспоминаниям о начале строительства пирамид, Лонгботтом с Вектор, похоже, как самые адекватные из нас по мнению администрации, развлекали неизвестного проверяющего, а Грейнджер и Трюк вежливо слушали разливавшегося соловьем Крама. Насколько это возможно — разливаться соловьем с таким диким акцентом. Который, судя по невменяемому выражению лица Трюк, повергал женщин в романтическую кому.
— Северус, — раздалось за моей спиной ленивое.
Ага — «Северус». И с интонацией, означавшей, что в данное время мы не находимся в состоянии активных боевых действий. Мы с Люциусом дружим достаточно долго, чтобы успеть пару раз стать смертельными врагами. Дружба у нас была такая же странная, как и мы сами. Я никогда не знал, чего от него ждать; он жил в постоянной подозрительности ко мне. Мы были слишком похожи для того, чтобы доверять друг другу. Мы были слишком похожи, чтобы не чувствовать друг друга, понимая с полуслова. Которого иногда так не хватало.
Когда-то я периодически задавался вопросом: была ли трепетная любовь к Темному Лорду такой же придуманной им самим, как и наша дружба? Но так и не нашел ответа. Тогда. Если человек верит в ложь, которую сотворил себе сам, то она постепенно становится правдой для него. Дикий страх, почти первобытный ужас, каждый маскирует по-своему. Выживает сильнейший, а уж какую тактику он при этом изберет — дело десятое. Люциус, похоже, вышел из всего этого с наименьшими потерями.
— Люциус, — кивнул я ему в ответ.
— Они хорошо смотрятся вместе, — констатировал он, поигрывая тростью.
— Кто?
— Гермиона и мой новый друг Виктор, — тонко улыбнулся он, перестав любоваться набалдашником и вглядываясь в мое лицо.
«Гермиона»? «Гермиона»?! Мой мир никогда не станет прежним. Нет, Люциус никогда не злился ядовито и противно. Он не держал, как я, за пазухой фунт ненависти к каждому представителю рода человеческого. Обычно он злобствовал с размахом, аристократично, но без присущего мне задора и огонька. С каких пор он начал называть «грязнокровку Грейнджер» по имени? Что такого случилось за эти одиннадцать лет? Она отравила его любимого пуделя? Подралась с Нарциссой?
Порадовавшись за выработанную годами привычку сохранять невозмутимость, я просто пожал плечами. Люциуса кто-то позвал, и он отошел, пригрозив мне обещанием скорой встречи.
Грейнджер, с приклеенной к лицу вежливой улыбкой, вырвалась из зоны внимания Крама и потихоньку начала пробираться к лестнице. Я оценил ее маневр и двинулся наперерез. Как оказалось, не у одного меня возникло желание сказать ей пару ласковых, так как невесть откуда взявшийся Лонгботтом подхватил ее под локоток и увлек вверх по лестнице.
Страница 17 из 53
