Сердечная недостаточность

Она завязала свою рубашку на животе. Я смотрел на милый пупочек на округлом животике, видневшемся над верхним краем джинсов и думал о вечном. О странной маггловской моде, об уровне женских гормонов, о том, на чем джинсы могут держаться так низко и почему не видно трусиков и о том, где взять выпить, потому что я точно помню, что вчера прикончил-таки последнюю бутылку.

— Нам надо поговорить, — завела она старую песню.

— Должен вам сказать, Грейнджер, вы уникальная.

— Мерси, профессор, — сделала она книксен.

— Вы уникальная зануда!

— Вы неправы.

— Мощный контраргумент, Грейджер, браво!

— А ваша доказательная база вообще не выдерживает никакой критики! — парировала она.

— Вы меня озадачили, — озадачился я. — Это мне сейчас говорит женщина, для которой лучший аргумент в споре — табуретка?

— Лучший аргумент в споре — это топор, профессор.

— Давайте, Грейнджер, мы устроим с вами баттл: я буду несмешно шутить, вы — смешно комментировать. Только завтра. Мне с лихвой хватило общения с вами на пару дней вперед.

Она набрала в рот воздуха, словно хотела еще что-то сказать, но развернулась и молча вышла. Что ж мне так хреново-то, а?

Я подобрал с кровати рамку. Это была колдография Лили из выпускного альбома. Я вытащил ее и еще несколько безделушек из коробки на шкафу в лаборатории в Тупике Прядильщиков и поставил на рабочий стол.

Мне срочно надо выпить.

Глава 11

— Повторить, — я отодвинул пустой стакан и поплотнее уселся на табуретку.

Аберфорт Дамблдор глянул на меня из-под нависших бровей, на секунду отвлекся от священнодействия, которому испокон веков предаются все владельцы баров — протирания стаканов — и плеснул мне еще на два пальца огневиски.

Ненавижу «Кабанью голову». Не за вечную вонь, грязь и духоту, а за воспоминания. Столько лет прошло… Столько лет и даже больше, а здесь совершенно ничего не изменилось: все те же покрытые слоем жира столы с огарками свечей, рассохшаяся барная стойка и колченогие табуреты возле нее. Опилки на полу, правда, вроде бы свежие, но все равно вонища стоит, словно на скотобойне. И никакое натирание стаканы не спасает — на ощупь они все равно липкие и противные. Может быть, конечно, все дело в грязной тряпке, обычно заменяющей Аберфорту полотенце. В этой дыре все и началось когда-то. На самом деле, все, конечно, началось гораздо раньше и не здесь, но подсознание крепко-накрепко вцепилось в эту мысль, на всякий случай холя и лелея ее.

Короче — ненавижу. Но я пришел сюда не для того, чтобы предаваться приятным воспоминаниям, а чтобы напиться.

— Не поможет, — коротко бросил Аберфорт, взял стакан, который только что столь медитативно надраивал, плеснул огневиски себе и сел напротив меня.

Какого, спрашивается, х-х-ху… м-м-м… Мерлина? Я сюда выпить пришел, а не выслушивать нотации. Сейчас я — субъективная часть трасцендентной вселенной, и они попросту не впишутся в мое имманентное мировоззрение. Если бы я хотел прослушать лекцию о вреде пьянства, я бы пошел к Грейнджер. У нее — глаза… И задница — ничего так. И грудь. Нет, груди нет. Глаза… Глаза б мои на нее не смотрели!

— Не берет, — буркнул я и снова отхлебнул.

— Это потому, что лечить надо не душу, а голову. Весь вред — от нее, — сурово проинформировал Аберфорт. — А такое лечение, как у тебя сейчас обычно называется «запой».

— У меня духовный голод. Э-э-э… жажда, — сообщил я недогадливому Аберфорту, который, видимо, решил слегка приоткрыть мне тайны Мироздания. — Моя душа жаждет, чтобы ее оставили в покое. И голова — тоже.

— Когда-то ты был совсем другим, — вздохнул Аберфорт, попутно искупав свои длинные седые космы в стакане.

Он еще помнит то время! Гигант! Почти мегалодон! Я был другим. Да, я был разным. Я был Северус, Нюниус, Пожиратель смерти, профессор Снейп, «мальчик мой», член Ордена Феникса, Предатель и Убийца с большой буквы, директор Хогвартса и — труп, труп, труп…

— Того меня больше нет. Он умер.

— Ты считаешь, что все искупил и очистился, да? Что смерть — это искупление? Ведь ты уже один раз умер. Разве это не покрывает все твои грехи из прошлой жизни? — пробормотал он, словно разговаривая сам с собой. — Разве смертью нельзя покрыть все?

Грязными пальцами с обгрызенными ногтями Аберфорт сжал стакан. Интересно: раздавит или нет?

— Когда чувствуешь себя дерьмом, сложно говорить об очищении.

— Ты не виноват, — Аберфорт поднял на меня мутный взгляд. — Это все он.

Мне резко расхотелось пить.

— Ты ведь никогда его не любил, Аберфорт.

Я не спрашивал, я знал. И об этом знали все — после того, как вышла та грязная книжонка Скитер. Столько лет жить в тени великого брата, страдая, что не уберег сестру. Они ведь так и не выяснили, чье именно заклинание убило ее, но ежедневно и ежечасно подозревать о том, что оно могло быть твоим…