Фандом: Гарри Поттер. События разворачиваются сразу же по окончании эпилога «Группы риска». Снейп и Гермиона под видом профессоров зельеварения и рун отправляются в Хогвартс расследовать исчезновение Распределяющей шляпы. Срабатывает заклинание-ловушка, и Снейп теряет память. Сможет ли он снова стать самим собой? Кому и зачем понадобилась Распределяющая шляпа? Какие еще жуткие и таинственные события произойдут в Хогвартсе? Короче: что это было и кто все эти люди?
Добавить в моё избранное
188 мин, 27 сек 8517
Хороший юрист. Я его Краму рекомендовал, — усмехнулся он.
Я закрыл глаза. Люциус, естественно, не в курсе, что наш брак с Гермионой нельзя расторгнуть — похоже, я ему так и не поведал обо всех тонкостях нашего союза, потому что поженились мы, видимо, только благодаря сверхсекретной операции аврората. И теперь он полностью уверен, что ребенок у Гермионы будет от меня, а брак наш — совершенно обыкновенный. Черт!
Люциус пристально наблюдал за мной сквозь дым сигары. Я допил тыквенный сок.
— Ты знаешь — я всегда высоко ценил тебя, Северус, — Люциус выпустил маленькое плотное облачко дыма и проследил за его полетом. — Я рад, что ты выжил в той мясорубке. Мне жаль, что ты забыл эти одиннадцать лет. И я буду говорить о том времени, которое ты помнишь. Помнишь, как после войны Грейнджер с Поттером поручились за Драко, и его отпустили на поруки? — он стряхнул пепел с сигары и как-то остро посмотрел на меня. — И это ты не оставил их с Нарциссой без помощи, пока я сидел в Азкабане, а на наше имущество наложили арест. Так вот, я тоже помню. Убирайся, Северус. Иди сейчас к своей женщине и будь рядом, — Люциус нервно затушил сигару, кощунственно измочалив ее о дно пепельницы. — И передай ей, что я сменил одеколон!
Мы почти одновременно поднялись, пожали друг другу руки, и я пошел к выходу.
— И, Северус, — догнал меня его ленивый голос, — не забудь — удар все еще за мной.
Я усмехнулся и вышел в ночь.
В Больничном крыле Гермионы не было. Только смятая постель и аккуратно сложенная на стуле одежда. Она ушла прямо босиком и в больничной рубашке. Я застонал. Кретин! Идиот! Тупица! Дебил! Старый маразматик! Горем своим он упивался, страдалец! А то, что она здесь одна… Алкаш недорезанный!
Я выбежал из Больничного крыла в темный коридор. У меня не было хамоватой карты Поттера, но я догадывался, куда могла пойти Гермиона. Хоть на это моих чахлых умственных способностей хватило!
Сброшенная больничная рубашка валялась возле лестницы. Я сглотнул, до боли сжимая в кулаке обычную белую хлопчатобумажную ткань, а потом рухнул на колени и, свесившись, заглянул в лестничный пролет. Лестницы двигались, заслоняя обзор, а внизу все вообще сливалось в непроглядную тьму. Я застонал, заткнув рот руками с рубашкой.
— Поторопитесь, — прошелестело рядом со мной.
Серая Дама зависла у входа в одну из боковых галерей, белея в темноте. Я не смог разобрать выражение ее лица. Еще секунду она оставалась на месте, а потом просто исчезла в стене. Ни во что не веря и ни на что не надеясь, я поднялся и медленно пошел туда.
Она стояла обнаженная посреди галереи прямо напротив окна и, закрыв глаза, купалась в лунном свете. Такая хрупкая, одинокая и беззащитная в своей наготе, словно фея, парящая с цветка на цветок, — невесомая, угловатая и нескладная с ее небольшой грудью, со сжавшимися в горошины сосками, почти мальчишескими бедрами и ребрами, трогательно торчавшими под тонкой кожей. Все тело ее, напряженное, как струна, тянулось вверх — к призрачно-белому диску, что заглядывал в высокое стрельчатое окно. Ее кожа напитывалась серебристым сиянием, становясь полупрозрачной. Еще немного — и она уйдет по широкой дороге лунного света прямо сквозь стекло.
Едва дыша, я медленно приближался к ней. И уже протянул руку, чтобы схватить ее, хотя понятия не имел, как можно схватить лунный свет, как вдруг Гермиона, словно что-то услышав, резко повернулась ко мне, открыв провалы бездонных черных глаз, и зашипела. Черт, если она сейчас начнет вопить, как тогда, на озере — это будет конец.
Я полез за палочкой. Гермиона дернулась и зашипела сильнее. Ну нет, так — нет. Я приблизился еще на пару шагов — медленно, тягуче, чтобы не спугнуть… Она внезапно замерла и принюхалась. А потом шагнула мне навстречу, словно сойдя с невидимого пьедестала. Я сделал еще три шага и застыл в футе от нее. Склонив голову к плечу, она рассматривала меня. И внезапно оказалась совсем рядом, на расстоянии ладони. Она с сопением обнюхала мою грудь, плечи и, привстав на цыпочки, понюхала мою шею. Я почувствовал ее дыхание на своей коже и замер. Сердце бухало в груди так, что Гермиона наверняка тоже должна была это слышать. Она прижалась носом к моей шее, там, где под кожей бился пульс, а потом вдруг медленно провела языком. Мне стало жарко. Чертовски жарко. Я сглотнул. Гермиона прижалась ко мне всем телом и, положив руки на плечи, начала неспешно целовать шею. Когда она принялась покусывать ее, у меня из головы как-то внезапно наглухо вылетели знания о вампиризме среди ундин. Это почему-то казалось сейчас совсем неважным. Я весь словно растворился в ощущениях.
Несмотря на рубашку и сюртук, мне казалось, что я чувствую ее каждой клеточкой своего тела. Своего очень активно и так не вовремя отреагировавшего тела. Надо что-то делать, надо делать… Рубашку ее я выронил где-то по дороге. Руки мои висели плетьми вдоль туловища.
Я закрыл глаза. Люциус, естественно, не в курсе, что наш брак с Гермионой нельзя расторгнуть — похоже, я ему так и не поведал обо всех тонкостях нашего союза, потому что поженились мы, видимо, только благодаря сверхсекретной операции аврората. И теперь он полностью уверен, что ребенок у Гермионы будет от меня, а брак наш — совершенно обыкновенный. Черт!
Люциус пристально наблюдал за мной сквозь дым сигары. Я допил тыквенный сок.
— Ты знаешь — я всегда высоко ценил тебя, Северус, — Люциус выпустил маленькое плотное облачко дыма и проследил за его полетом. — Я рад, что ты выжил в той мясорубке. Мне жаль, что ты забыл эти одиннадцать лет. И я буду говорить о том времени, которое ты помнишь. Помнишь, как после войны Грейнджер с Поттером поручились за Драко, и его отпустили на поруки? — он стряхнул пепел с сигары и как-то остро посмотрел на меня. — И это ты не оставил их с Нарциссой без помощи, пока я сидел в Азкабане, а на наше имущество наложили арест. Так вот, я тоже помню. Убирайся, Северус. Иди сейчас к своей женщине и будь рядом, — Люциус нервно затушил сигару, кощунственно измочалив ее о дно пепельницы. — И передай ей, что я сменил одеколон!
Мы почти одновременно поднялись, пожали друг другу руки, и я пошел к выходу.
— И, Северус, — догнал меня его ленивый голос, — не забудь — удар все еще за мной.
Я усмехнулся и вышел в ночь.
В Больничном крыле Гермионы не было. Только смятая постель и аккуратно сложенная на стуле одежда. Она ушла прямо босиком и в больничной рубашке. Я застонал. Кретин! Идиот! Тупица! Дебил! Старый маразматик! Горем своим он упивался, страдалец! А то, что она здесь одна… Алкаш недорезанный!
Я выбежал из Больничного крыла в темный коридор. У меня не было хамоватой карты Поттера, но я догадывался, куда могла пойти Гермиона. Хоть на это моих чахлых умственных способностей хватило!
Сброшенная больничная рубашка валялась возле лестницы. Я сглотнул, до боли сжимая в кулаке обычную белую хлопчатобумажную ткань, а потом рухнул на колени и, свесившись, заглянул в лестничный пролет. Лестницы двигались, заслоняя обзор, а внизу все вообще сливалось в непроглядную тьму. Я застонал, заткнув рот руками с рубашкой.
— Поторопитесь, — прошелестело рядом со мной.
Серая Дама зависла у входа в одну из боковых галерей, белея в темноте. Я не смог разобрать выражение ее лица. Еще секунду она оставалась на месте, а потом просто исчезла в стене. Ни во что не веря и ни на что не надеясь, я поднялся и медленно пошел туда.
Она стояла обнаженная посреди галереи прямо напротив окна и, закрыв глаза, купалась в лунном свете. Такая хрупкая, одинокая и беззащитная в своей наготе, словно фея, парящая с цветка на цветок, — невесомая, угловатая и нескладная с ее небольшой грудью, со сжавшимися в горошины сосками, почти мальчишескими бедрами и ребрами, трогательно торчавшими под тонкой кожей. Все тело ее, напряженное, как струна, тянулось вверх — к призрачно-белому диску, что заглядывал в высокое стрельчатое окно. Ее кожа напитывалась серебристым сиянием, становясь полупрозрачной. Еще немного — и она уйдет по широкой дороге лунного света прямо сквозь стекло.
Едва дыша, я медленно приближался к ней. И уже протянул руку, чтобы схватить ее, хотя понятия не имел, как можно схватить лунный свет, как вдруг Гермиона, словно что-то услышав, резко повернулась ко мне, открыв провалы бездонных черных глаз, и зашипела. Черт, если она сейчас начнет вопить, как тогда, на озере — это будет конец.
Я полез за палочкой. Гермиона дернулась и зашипела сильнее. Ну нет, так — нет. Я приблизился еще на пару шагов — медленно, тягуче, чтобы не спугнуть… Она внезапно замерла и принюхалась. А потом шагнула мне навстречу, словно сойдя с невидимого пьедестала. Я сделал еще три шага и застыл в футе от нее. Склонив голову к плечу, она рассматривала меня. И внезапно оказалась совсем рядом, на расстоянии ладони. Она с сопением обнюхала мою грудь, плечи и, привстав на цыпочки, понюхала мою шею. Я почувствовал ее дыхание на своей коже и замер. Сердце бухало в груди так, что Гермиона наверняка тоже должна была это слышать. Она прижалась носом к моей шее, там, где под кожей бился пульс, а потом вдруг медленно провела языком. Мне стало жарко. Чертовски жарко. Я сглотнул. Гермиона прижалась ко мне всем телом и, положив руки на плечи, начала неспешно целовать шею. Когда она принялась покусывать ее, у меня из головы как-то внезапно наглухо вылетели знания о вампиризме среди ундин. Это почему-то казалось сейчас совсем неважным. Я весь словно растворился в ощущениях.
Несмотря на рубашку и сюртук, мне казалось, что я чувствую ее каждой клеточкой своего тела. Своего очень активно и так не вовремя отреагировавшего тела. Надо что-то делать, надо делать… Рубашку ее я выронил где-то по дороге. Руки мои висели плетьми вдоль туловища.
Страница 37 из 53
