Сердечная недостаточность

Грейнджер тоже была рядом. Там, в Визжащей хижине. Потом темнота. Врут. Всё врут о загробной жизни. Ничего там нет — только пустота. А потом был Мунго, много боли и страха. Стоны рядом, чьи-то злые крики, спокойные голоса колдомедиков.

Потом Тупик Прядильщиков. Я бродил по холодному дому, тыкаясь по углам, словно слепой котенок. Это был мой дом. Такой чужой и нескладный. У меня так давно не было своей жизни, что я не знал с чего начать. И в то же время я имел так много: трясущиеся руки, землистого цвета лицо, изборожденное морщинами, почти полную неспособность говорить, постоянную боль и бессильное осознание того, что, вопреки всему, я жив.

Где-то через неделю за мной пришли авроры. В Азкабане перспективы обозначились четче, познание самого себя пошло живее, ожидание конца — радостнее. На суде я вообще веселился, как ребенок, глядя на виноватые лица Минервы, Поттера, Кингсли и остальных. Мне страшно не хватало щенячьего взгляда Люпина, но, надеюсь, ему сейчас хорошо там, где он есть.

Я отсалютовал бокалом камину и перехватил внимательный взгляд Грейнджер.

— Что вы помните, профессор? — тихо спросила она.

— Что… — я задумался. — После суда я еще слегка отдохнул в Мунго, а потом купил дело у старого Кареоксуса Мангобанди. Дела у него к старости шли совсем паршиво, и моих скромных сбережений хватило как раз на то, чтобы приобрести его лавку.

Я скривился. Старик Мангобанди разве что руки мне не целовал, когда я заявился к нему со своим предложением. И даже согласился остаться работать за гроши, чтобы присматривать за лавкой, пока я разгребаю завалы, ищу инвесторов и думаю, что делать дальше. Ему-то все равно было, где сидеть в кресле-качалке, посасывая свою вонючую трубку — дома или за прилавком. Опять же, в лавке хоть какое-никакое, а общение — раз в день кто-нибудь да забредал за порошком от зубной боли. А я в это время метался по лаборатории, словно тигр в клетке, кусая кулаки от ярости.

— И, видимо, дела мои пошли хуже некуда, если я оказался в такой… в подобном положении, — я хрустнул пальцами.

— К вам пришел Гарри, — я удивленно посмотрел на нее. — Он предложил вам стать партнером. У него были деньги, у вас — знания. Способности, злость и целеустремленность. Вы же в курсе, что почти гений, да, профессор?

Я фыркнул: что значит — «почти»? «Подружились» мы значит с Поттером, да? Закипая, я повернулся к Грейнджер и осекся, заметив ее печальную улыбку.

— Вот, получается, каким образом он заставил меня работать на него, — почти спокойно констатировал я.

— Если честно, вы с Гарри никогда не рассказывали мне о том, как дошли до жизни такой, — надо же, как ей весело! — Я знаю, что за несколько лет вы стали довольно известным в своих кругах ученым, достаточно успешным предпринимателем и… очень хорошим двойным агентом, который помог аврорату раскрыть тайную сеть новых Пожирателей смерти.

Вот как: да я опять герой! В определенных кругах. И ученый — еще в каких-то. Жаль только, что я не помню ни хрена, чего там такого нагеройствовал и открыл, а так — все просто отлично! Прекрасно все, мать вашу!

Мы с Грейнджер молча смотрели на осколки бокала, рассыпавшиеся вокруг камина. Внезапно она коротко размахнулась — и пол усеяли еще и крупные керамические останки. Склонив голову к плечу, она с интересом рассматривала получившуюся инсталляцию, а я — ее. Кивнув каким-то своим мыслям, она поднялась с кресла и напомнила, не глядя на меня:

— Четвертая пара. Высшее зельеварение. Всего хорошего, профессор. И, — она помедлила в дверях, — пару лет назад вы весьма успешно работали над зельем, препятствующем амнезии.

И ушла. Еще несколько минут я пялился на стену и только потом сообразил, что проклятая женщина так и не дала мне пароль.

Глава 3

Никаких удовольствий в этой треклятой жизни! Только сплошная головная боль и унижение! Даже напиться по-человечески нельзя! Все оставшееся время я разбирался с охранными заклинаниями и паролем двери. Эта наглая женщина вообразила, что я стану бегать за ней, выпрашивая пароль? Да ни за что! В итоге я вспотел, обзавелся нервным тиком, в очередной раз порадовался собственной изобретательности, а когда наткнулся на защиту в лаборатории, плюнул на все и в таком приподнятом настроении отправился на урок.

Очередные гении от зельеварения отреагировали на мое появление без огонька, что не могло не вдохновить меня на педагогические изыски. И начал я с того, что решил слегка взбодрить вялых старшекурсников, вообразивших себя зельеварами. Осторожно, чтобы не расплескать, я опустил свою головную боль на стул за преподавательским столом, обвел мутным взглядом застывшее стадо баранов и выбрал жертву. Хаффлпафф — это неспортивно, Когтевран — бесполезно, Слизерин — не рассматривается.

— Вы, — ткнул я палочкой в подтянутого гриффиндорца и поискал глазами в журнале.

— Стерновски!