Фандом: Гарри Поттер. Есть дни, которые меняют твою жизнь безвозвратно, разворачивают ее на сто восемьдесят градусов и делают совершенно иной…
Добавить в моё избранное
154 мин, 51 сек 14625
— Что это, Грейнджер? — хрипло спросил Драко, разглядывая протянутую ему салфетку.
— Я же обещала ответ в письменном виде, — пожала плечами эта совершенно невозможная девушка и проглотила еще одну ягодку. Драко почти в голос застонал, а Гермиона твердо произнесла:
— Прочитай, — и облизала выпачканный в шоколаде палец.
Драко сказал себе: «Держись, ты же Малфой!» и прочитал. А потом прочитал еще раз. И еще. После чего аккуратно сложил салфетку, протянул руку над столом и коснулся грейнджеровской ладошки.
— Пойдем отсюда, Грейнджер? — он старался, чтобы получилось спокойно и внушительно, а вышло почти жалобно, но Гермиона молча кивнула, и когда они вставали из-за стола, у них обоих дрожали руки и подкашивались колени.
А когда Драко Малфой и Гермиона Грейнджер вышли на вечернюю Пиккадилли, он удивил ее еще один раз, хотя Гермионе казалось, что в этот четверг она уже больше ничему не сможет удивляться.
— Знаешь, — сказал Драко и на секунду прикрыл веки, — я заказал королевский сьют в «Мандарине» с видом на Гайд-Парк, шелковыми простынями и все такое. Но я тут подумал — может быть, ты хочешь, чтобы все было как-то по-другому?
— Это же твой план, Драко, — тихо сказала Гермиона. — Но раз уж ты спросил меня о том, чего хочу я, то, знаешь…
— Тш-ш! — прервал он ее слова. — Кажется, я знаю, чего ты хочешь. Закрой глаза, Герми. Мы аппарируем на Гриммо. А шелковые простыни отложим до лучших времен.
Оказавшись в комнате Гермионы, в доме номер 12 по улице Гриммо, они осторожно присели на край кровати и долго смотрели друг на друга. Если бы на другом краю сидел профессор Снейп, он скоро нарушил бы это затянувшееся молчание, интересуясь у Драко, собирается ли тот приступать, наконец, к решительным действиям по соблазнению Гермионы Грейнджер. К счастью, в это самое время Северус Снейп в библиотеке особняка Блэков играл с Тонкс, Шеклболтом и Артуром Уизли в магический преферанс на раздевание. Профессору никогда не везло в любви, поэтому в карты он обычно выигрывал, и уж точно не испытывал сейчас ни малейшего желания подниматься наверх и проверять, чем именно Малфой-младший занимается в комнате Грейнджер.
А в этот самый момент Малфой-младший занимался тем, что шептал Заглушающие и Запирающие Заклинания внезапно пересохшими губами и, кажется, путая слова. Потом Драко, действуя машинально и обойдясь без палочки (просто не мог сообразить, куда он ее засунул), наколдовал с дюжину зажженных свечей и подвесил их в воздухе по всей комнате. Гермиона даже не успела восхититься этим мастерски выполненным колдовством, как он уже вытаскивал серебряные шпильки из ее прически, удивляясь неловкости собственных пальцев, и сильно прижимаясь губами к ее виску. Потом Малфой пытался расстегнуть гермионино платье, но капитулировал перед непостижимой магловской застежкой без привычных для него крючков или пуговиц. Прикусив себе язык, чтобы не закричать на дурацкое платье: «Алохомора!», он поднял на Гермиону умоляющие глаза, и тогда она встала с кровати и одним движением расстегнула «молнию». Платье упало к ее ногам шелестящей изумрудной волной, а Драко задохнулся от вида тонкой девичьей фигурки в простых хлопковых трусиках и бюстгальтере. И почему-то вид этого скромного тинейджерского белья совершенно лишил Малфоя его фамильной выдержки, а вместе с ней — и остатков рассудка. С бешеной скоростью он сбрасывал с себя одежду и ласкал Гермиону, чувствуя, как бьется ее сердце под его ладонями, как она выгибается ему навстречу и приглушенно стонет, распахивая глаза.
Драко сцеловывал легкий привкус клубники с губ девушки, терзал ее тонкую шею и покрывал быстрыми поцелуями ключицы и плечи, а когда он смог, наконец, справиться с застежкой ее лифчика, Малфой подумал, что все это сон, и сейчас он проснется. Потому что на самом деле такого просто не может быть — вот лежит он, сын Упивающегося Смертью, Драко Люциус Малфой, в чьих венах течет только чистая кровь чертовой уймы поколений волшебников, а рядом с ним, под ним, переплетясь руками и ногами, вжимаясь в него всем своим тонким, горячим и таким невозможно желанным телом, лежит грязнокровка, маглорожденная ведьма, и доверчиво ждет, пока он сделает ее своей по-настоящему. И нет ничего слаще запаха ее волос, и ничего лучше вкуса ее губ, а ее грудки так идеально ложатся в его ладони, и соски напрягаются, стоит только ему коснуться их языком; и нет ничего желаннее ее лона, и горячее ее бедер, и шелковистее ее кожи, и нет ничего, что сводило бы Малфоя с ума больше, чем прикосновения маленьких ладошек Гермионы к его собственному горячему телу.
Гермионе казалось, что она одновременно взлетает в воздух и падает в пропасть. Каждое прикосновение Малфоя — руками ли, губами ли, языком ли — было похоже на электрический разряд, сотрясающий ее тело. Она дрожала, не переставая, но страха не было совсем, и стыда тоже не было, хотя еще сегодня утром, представляя себе, как «ЭТО» будет, Гермиона думала, что она испытает смущение, впервые обнажившись перед Драко.
— Я же обещала ответ в письменном виде, — пожала плечами эта совершенно невозможная девушка и проглотила еще одну ягодку. Драко почти в голос застонал, а Гермиона твердо произнесла:
— Прочитай, — и облизала выпачканный в шоколаде палец.
Драко сказал себе: «Держись, ты же Малфой!» и прочитал. А потом прочитал еще раз. И еще. После чего аккуратно сложил салфетку, протянул руку над столом и коснулся грейнджеровской ладошки.
— Пойдем отсюда, Грейнджер? — он старался, чтобы получилось спокойно и внушительно, а вышло почти жалобно, но Гермиона молча кивнула, и когда они вставали из-за стола, у них обоих дрожали руки и подкашивались колени.
А когда Драко Малфой и Гермиона Грейнджер вышли на вечернюю Пиккадилли, он удивил ее еще один раз, хотя Гермионе казалось, что в этот четверг она уже больше ничему не сможет удивляться.
— Знаешь, — сказал Драко и на секунду прикрыл веки, — я заказал королевский сьют в «Мандарине» с видом на Гайд-Парк, шелковыми простынями и все такое. Но я тут подумал — может быть, ты хочешь, чтобы все было как-то по-другому?
— Это же твой план, Драко, — тихо сказала Гермиона. — Но раз уж ты спросил меня о том, чего хочу я, то, знаешь…
— Тш-ш! — прервал он ее слова. — Кажется, я знаю, чего ты хочешь. Закрой глаза, Герми. Мы аппарируем на Гриммо. А шелковые простыни отложим до лучших времен.
Оказавшись в комнате Гермионы, в доме номер 12 по улице Гриммо, они осторожно присели на край кровати и долго смотрели друг на друга. Если бы на другом краю сидел профессор Снейп, он скоро нарушил бы это затянувшееся молчание, интересуясь у Драко, собирается ли тот приступать, наконец, к решительным действиям по соблазнению Гермионы Грейнджер. К счастью, в это самое время Северус Снейп в библиотеке особняка Блэков играл с Тонкс, Шеклболтом и Артуром Уизли в магический преферанс на раздевание. Профессору никогда не везло в любви, поэтому в карты он обычно выигрывал, и уж точно не испытывал сейчас ни малейшего желания подниматься наверх и проверять, чем именно Малфой-младший занимается в комнате Грейнджер.
А в этот самый момент Малфой-младший занимался тем, что шептал Заглушающие и Запирающие Заклинания внезапно пересохшими губами и, кажется, путая слова. Потом Драко, действуя машинально и обойдясь без палочки (просто не мог сообразить, куда он ее засунул), наколдовал с дюжину зажженных свечей и подвесил их в воздухе по всей комнате. Гермиона даже не успела восхититься этим мастерски выполненным колдовством, как он уже вытаскивал серебряные шпильки из ее прически, удивляясь неловкости собственных пальцев, и сильно прижимаясь губами к ее виску. Потом Малфой пытался расстегнуть гермионино платье, но капитулировал перед непостижимой магловской застежкой без привычных для него крючков или пуговиц. Прикусив себе язык, чтобы не закричать на дурацкое платье: «Алохомора!», он поднял на Гермиону умоляющие глаза, и тогда она встала с кровати и одним движением расстегнула «молнию». Платье упало к ее ногам шелестящей изумрудной волной, а Драко задохнулся от вида тонкой девичьей фигурки в простых хлопковых трусиках и бюстгальтере. И почему-то вид этого скромного тинейджерского белья совершенно лишил Малфоя его фамильной выдержки, а вместе с ней — и остатков рассудка. С бешеной скоростью он сбрасывал с себя одежду и ласкал Гермиону, чувствуя, как бьется ее сердце под его ладонями, как она выгибается ему навстречу и приглушенно стонет, распахивая глаза.
Драко сцеловывал легкий привкус клубники с губ девушки, терзал ее тонкую шею и покрывал быстрыми поцелуями ключицы и плечи, а когда он смог, наконец, справиться с застежкой ее лифчика, Малфой подумал, что все это сон, и сейчас он проснется. Потому что на самом деле такого просто не может быть — вот лежит он, сын Упивающегося Смертью, Драко Люциус Малфой, в чьих венах течет только чистая кровь чертовой уймы поколений волшебников, а рядом с ним, под ним, переплетясь руками и ногами, вжимаясь в него всем своим тонким, горячим и таким невозможно желанным телом, лежит грязнокровка, маглорожденная ведьма, и доверчиво ждет, пока он сделает ее своей по-настоящему. И нет ничего слаще запаха ее волос, и ничего лучше вкуса ее губ, а ее грудки так идеально ложатся в его ладони, и соски напрягаются, стоит только ему коснуться их языком; и нет ничего желаннее ее лона, и горячее ее бедер, и шелковистее ее кожи, и нет ничего, что сводило бы Малфоя с ума больше, чем прикосновения маленьких ладошек Гермионы к его собственному горячему телу.
Гермионе казалось, что она одновременно взлетает в воздух и падает в пропасть. Каждое прикосновение Малфоя — руками ли, губами ли, языком ли — было похоже на электрический разряд, сотрясающий ее тело. Она дрожала, не переставая, но страха не было совсем, и стыда тоже не было, хотя еще сегодня утром, представляя себе, как «ЭТО» будет, Гермиона думала, что она испытает смущение, впервые обнажившись перед Драко.
Страница 15 из 43
