Фандом: Гарри Поттер. Есть дни, которые меняют твою жизнь безвозвратно, разворачивают ее на сто восемьдесят градусов и делают совершенно иной…
Добавить в моё избранное
154 мин, 51 сек 14645
Там был Грейнбек и моя безумная тетка — и они все начали палить Авадами и разной темномагической чепухой одновременно, и нам оставалось только уворачиваться от них…
— Тогда ты в очередной раз спас мне жизнь, Драко, — сказал Гарри. — И я всегда буду тебе за это…
— Проехали, Поттер! — отмахнулся от него Малфой. — Я сейчас о другом. Когда к нам пробился Рон с Люпином и близнецами, дело пошло веселее, но очень скоро мы поняли, что их не взять ничем, кроме непростительных — слишком мощная защита. И когда мы вопили хором: «Авада Кедавра!», я молился Мерлину и Моргане только об одном — не о том, чтобы мой отец остался жив, нет… Только о том, чтобы в него попал не я.
Драко замолчал, обвел всех напряженным взглядом, и вдруг просиял:
— И знаете что? Они услышали мои молитвы! Целый год я сходил с ума, впадал то в депрессию, то в бешенство, изводил свою любимую и напивался как последний магловский сапожник — а все почему? Потому что я не знал, я или не я убил Люциуса Малфоя. А теперь я точно знаю — не я! И сказал мне об этом он сам.
Драко вскочил с места, подошел к Гермионе и взял ее за руку. Она смотрела на него с совершенно ошеломленным видом.
— Ты напрасно так быстро ушла, Гермиона. Если бы задержалась еще на полчасика, услышала бы немало интересного. И, нет, Джинни, — обернулся он, поймав мысль девушки, — я ведь уже сказал — я не сошел с ума. Просто… просто временами я наведывался в кабинет Люциуса и разговаривал с его портретом.
— Вы только поймите меня правильно! — вдруг отпустил руку Гермионы Драко и подошел поближе к Гарри. — Я знаю, что Люциус был хладнокровным убийцей и настоящим мерзавцем, но он все-таки был моим отцом. И у меня было нормальное счастливое детство, правда, правда. Он любил мою мать и меня, пока я был маленьким. Это потом все как-то резко поменялось… Но у меня есть счастливые воспоминания, и мне было нелегко сознавать, что я…
Голос Драко дрогнул, и Гарри решительно обнял своего друга.
— Нет ничего ужаснее, чем потерять родителей, — твердо сказал он. — И ты можешь даже ничего не объяснять, Драко, я тебя прекрасно понимаю.
— Спасибо, — Драко высвободился из поттеровских объятий и вышел на середину кухни. — Отбросим к Мордреду лирику и сентиментальные воспоминания Драко Малфоя о его детстве, вернемся к нашему портрету.
— К портрету Люциуса, с которым ты разговаривал? — осторожно уточнила Джинни.
— Именно! — кивнул головой Драко. — Я с ним разговаривал, а он со мной — нет! Весь год я умолял его поговорить со мной, хотя бы кивнуть, дать понять, что он меня не проклинает после смерти, и, наконец, сегодня, он снизошел до меня и сказал, чтобы я прекратил стонать и ныть — это, видите ли, достало его до самых печенок — потому что я в его гибели не виновен. Совершенно безапелляционно Люциус Малфой заявил мне, что я его не убивал, и могу по этому поводу больше не убиваться. «А вот за то, что ты предал чистую кровь десятков поколений Малфоев, ты еще ответишь, сын!» — завел он свою любимую песню, но это сейчас неважно. Важно другое — Я! Не убивал! Своего! Отца!
Гарри и Джинни с полминуты смотрели на Драко совершенно расфокусированными взглядами, потом принялись одновременно обнимать его, целовать, хлопать по плечам и сопровождать все эти действия дурацкими возгласами вроде: «Ура! Я знал! Я так рада!». Гермиона же осталась неподвижной. Внутри у нее как будто рушились какие-то стены, опадали вниз грудами разбитых кирпичей, оставляя после себя ощущение внезапной пустоты, и чем ее заполнять, эту пустоту, было пока еще неясно. Ясно было одно — Драко ожил и вернулся в мир, а значит, война по-настоящему закончилась. И теперь все будет хорошо, даже если Гермиона Грейнджер и не станет никогда Гермионой Малфой. Девушка осторожно прислушалась к абсолютной пустоте внутри себя и неуверенно двинулась к выходу.
— Куда ты, Герми? — тут же окликнула ее бдительная Джинни.
— Спать, — попыталась изобразить улыбку Гермиона. — Уже поздно и столько событий… Я просто лягу где-нибудь и полежу немножко, я так рада за тебя, Драко, правда-правда. Просто мне надо немножко где-то полежать…
— Истерика, — сказала Джинни.
— Шок, — сказал Гарри.
— Она никогда меня не простит, — сказал Драко.
А Гермиона все продолжала что-то бормотать, пока такие знакомые ей руки Драко Малфоя не сомкнулись кольцом вокруг нее.
— Тш-ш, — прошептал парень, и она послушно затихла в его объятиях испуганной птичкой. — Спать мы с тобой будем дома. А завтра обо всем поговорим. Я обещаю.
— Но… — дернулась было Гермиона.
— Косолапсус побудет у нас до утра! — бодро воскликнула Джинни.
— И твои вещи мы завтра принесем. Ждите нас в гости, ребята! — жизнерадостно попрощался с Малфоем и Гермионой Гарри и прошипел почти что на парселтанге:
— Чего ты ждешь, Драко? Аппарируй быстрее!
— Тогда ты в очередной раз спас мне жизнь, Драко, — сказал Гарри. — И я всегда буду тебе за это…
— Проехали, Поттер! — отмахнулся от него Малфой. — Я сейчас о другом. Когда к нам пробился Рон с Люпином и близнецами, дело пошло веселее, но очень скоро мы поняли, что их не взять ничем, кроме непростительных — слишком мощная защита. И когда мы вопили хором: «Авада Кедавра!», я молился Мерлину и Моргане только об одном — не о том, чтобы мой отец остался жив, нет… Только о том, чтобы в него попал не я.
Драко замолчал, обвел всех напряженным взглядом, и вдруг просиял:
— И знаете что? Они услышали мои молитвы! Целый год я сходил с ума, впадал то в депрессию, то в бешенство, изводил свою любимую и напивался как последний магловский сапожник — а все почему? Потому что я не знал, я или не я убил Люциуса Малфоя. А теперь я точно знаю — не я! И сказал мне об этом он сам.
Драко вскочил с места, подошел к Гермионе и взял ее за руку. Она смотрела на него с совершенно ошеломленным видом.
— Ты напрасно так быстро ушла, Гермиона. Если бы задержалась еще на полчасика, услышала бы немало интересного. И, нет, Джинни, — обернулся он, поймав мысль девушки, — я ведь уже сказал — я не сошел с ума. Просто… просто временами я наведывался в кабинет Люциуса и разговаривал с его портретом.
— Вы только поймите меня правильно! — вдруг отпустил руку Гермионы Драко и подошел поближе к Гарри. — Я знаю, что Люциус был хладнокровным убийцей и настоящим мерзавцем, но он все-таки был моим отцом. И у меня было нормальное счастливое детство, правда, правда. Он любил мою мать и меня, пока я был маленьким. Это потом все как-то резко поменялось… Но у меня есть счастливые воспоминания, и мне было нелегко сознавать, что я…
Голос Драко дрогнул, и Гарри решительно обнял своего друга.
— Нет ничего ужаснее, чем потерять родителей, — твердо сказал он. — И ты можешь даже ничего не объяснять, Драко, я тебя прекрасно понимаю.
— Спасибо, — Драко высвободился из поттеровских объятий и вышел на середину кухни. — Отбросим к Мордреду лирику и сентиментальные воспоминания Драко Малфоя о его детстве, вернемся к нашему портрету.
— К портрету Люциуса, с которым ты разговаривал? — осторожно уточнила Джинни.
— Именно! — кивнул головой Драко. — Я с ним разговаривал, а он со мной — нет! Весь год я умолял его поговорить со мной, хотя бы кивнуть, дать понять, что он меня не проклинает после смерти, и, наконец, сегодня, он снизошел до меня и сказал, чтобы я прекратил стонать и ныть — это, видите ли, достало его до самых печенок — потому что я в его гибели не виновен. Совершенно безапелляционно Люциус Малфой заявил мне, что я его не убивал, и могу по этому поводу больше не убиваться. «А вот за то, что ты предал чистую кровь десятков поколений Малфоев, ты еще ответишь, сын!» — завел он свою любимую песню, но это сейчас неважно. Важно другое — Я! Не убивал! Своего! Отца!
Гарри и Джинни с полминуты смотрели на Драко совершенно расфокусированными взглядами, потом принялись одновременно обнимать его, целовать, хлопать по плечам и сопровождать все эти действия дурацкими возгласами вроде: «Ура! Я знал! Я так рада!». Гермиона же осталась неподвижной. Внутри у нее как будто рушились какие-то стены, опадали вниз грудами разбитых кирпичей, оставляя после себя ощущение внезапной пустоты, и чем ее заполнять, эту пустоту, было пока еще неясно. Ясно было одно — Драко ожил и вернулся в мир, а значит, война по-настоящему закончилась. И теперь все будет хорошо, даже если Гермиона Грейнджер и не станет никогда Гермионой Малфой. Девушка осторожно прислушалась к абсолютной пустоте внутри себя и неуверенно двинулась к выходу.
— Куда ты, Герми? — тут же окликнула ее бдительная Джинни.
— Спать, — попыталась изобразить улыбку Гермиона. — Уже поздно и столько событий… Я просто лягу где-нибудь и полежу немножко, я так рада за тебя, Драко, правда-правда. Просто мне надо немножко где-то полежать…
— Истерика, — сказала Джинни.
— Шок, — сказал Гарри.
— Она никогда меня не простит, — сказал Драко.
А Гермиона все продолжала что-то бормотать, пока такие знакомые ей руки Драко Малфоя не сомкнулись кольцом вокруг нее.
— Тш-ш, — прошептал парень, и она послушно затихла в его объятиях испуганной птичкой. — Спать мы с тобой будем дома. А завтра обо всем поговорим. Я обещаю.
— Но… — дернулась было Гермиона.
— Косолапсус побудет у нас до утра! — бодро воскликнула Джинни.
— И твои вещи мы завтра принесем. Ждите нас в гости, ребята! — жизнерадостно попрощался с Малфоем и Гермионой Гарри и прошипел почти что на парселтанге:
— Чего ты ждешь, Драко? Аппарируй быстрее!
Страница 34 из 43
