Фандом: Дозоры Лукьяненко. Жизнь Антона после разрыва с Завулоном.
Добавить в моё избранное
26 мин, 20 сек 17921
А какая она — здоровая? Холодная и спокойная, теплеющая лишь в черноте ночи под покровом льнущих друг к другу тел?
Как же самонадеянно и смешно было думать, будто он все забыл и перелистнул даже не страницу — сотни страниц огромного фолианта — одним лишь мизинцем. Резко и сразу.
Ай да герой!
Время все идет, и Антон ощущает, словно что-то вымывается в нем. Каждый день его становится все меньше, хотя, после ухода Артура, от него и так осталась лишь малость.
А теперь и она мельчала.
Все вокруг кажется лишенным смысла. Даже внуки и правнуки, приходящие к нему, вызывают глухую боль.
Надя с Кешей не понимают, во что ввязались.
Их старшей дочери сейчас сорок пять лет. Надя всегда общается с ней, перед этим наложив на себя заклинание, «состарив» себя. Как и Кешу, как и его.
Потому что сама выглядит, как дочка своего собственного ребенка.
Пройдет еще лет тридцать, и даже воздействия, которые выторговывает она для того, чтобы Милана была здоровой, не помогут.
Она — человек. И рано или поздно состарится и умрет.
А Надя так и будет двадцатилетней милой девушкой, стоящей у могилы какой-то старухи, в которой никто и никогда не признает ее дочь.
А потом все повторится снова. С Никитой и Данилкой.
За ними — черед внуков, а потом и правнуков.
Нет. Во всем этом кратком счастье нет смысла.
Как и самого счастья — нет, ибо оно всегда находится под угрозой чего-либо.
Даже если ты Иной. Особенно, если ты — Иной.
Например, внезапного желания все изменить и разорвать порочный круг моногамных, семейных отношений.
Антон ощущает, как накрыла его депрессия, но ему все равно.
Ему плевать на все.
Прошел год.
Надя принесла мандарины.
Ядовито красного цвета, они лежат перед ним на столе, выглядывая из прозрачного пакета, и Антон знает — если взять в руки гладкий шарик, тот окажется холодным, но приятным на ощупь.
Маленькая Вера, нахмурившись, смотрит на прадедушку, который совсем не обратил внимание на пакет. А в нем так вкусно пахнут маленькие солнышки. Она несла этот пакет для него, даже пальцы замерзли от холода. А он не ест.
— Деда, возьми, — говорит девочка, протягивая ему мандарин.
У нее зеленые глаза, и, странное дело, она похожа на него сильнее, чем на собственных родителей. Словно дочь, а не правнучка.
Антон смотрит на мандарин и автоматически берет его в руки. Так и есть — холодный.
Вера смотрит на него не мигая, и он понимает. Медленно снимает шкурку. В нос ударяет насыщенный цитрусовый аромат, который щекочет ноздри.
Во рту выделяется слюна.
Он не ел мандарины с тех пор, как…
Сжав зубы, он протягивает Вере несколько долек, предварительно вытащив из них косточки.
В этих красных мандаринах всегда много косточек. Зато они самые сладкие.
Вера с удовольствием заталкивает в рот сразу все дольки и довольно щурится.
— Дедя, еф! Кусно!
Он, улыбаясь одними губами, кладет холодную дольку в рот. Надя со странной тревогой следит за ним.
Сладко. Да, эти мандарины самые сладкие.
Он закрывает глаза.
Телефонный звонок разрывает ночную тишь. Антон недовольно кривится — Гесер только отпустил его после долгой и выматывающей предновогодней ночи, что же ему…
На дисплее светится: АРТУР.
Он уже полгода находится в более, чем странных отношениях с главой Дневного Дозора. Явно понимает, к чему все идет — Завулон давно вытеснил большую часть мыслей Антона, заполнив их собой. Так легко, что он даже и не заметил.
Не заметил, как стал чаще вспоминать и ссылаться на него в разговоре, ловя на себе недоуменные, а порою и неприязненные взгляды.
Как начал видеть его во сне в странных смущающих и жарких снах, от которых просыпался вымотанным и разгоряченным.
Из «Завулона» глава Дневного Дозора превратился в«Артура».
Да, он знал, чем все может закончиться, но не решался сделать последний шаг. Чувствовал, что тогда с ним может случиться. Даже без этого — решающего рубежа — Завулон слишком пролез в него, поселился под кожей, заструился по венам вместе с кровью.
А сейчас… Он звонит ему среди ночи.
— Слушаю.
— Доброго времени суток, Гор-родецкий.
От этого голоса, слегка хрипловатого и глубокого, по коже побежали мурашки. Завулон странно растягивает гласные и почти мурчит в трубку.
— Да уж, я слышу, насколько доброе оно у тебя. Веселая ночка, Всетемнейший?
Голос Антона подрагивает, и он прячется за насмешкой.
— У меня на столе килограмм мандарин. Красных и сладких. Твоих любимых. Если… я съем их сам, наверняка покроюсь коростой. Приезжай и… спаси меня, — медленно, запинаясь, говорит Артур.
Антон удивленно хмыкает и улыбается.
Как же самонадеянно и смешно было думать, будто он все забыл и перелистнул даже не страницу — сотни страниц огромного фолианта — одним лишь мизинцем. Резко и сразу.
Ай да герой!
Время все идет, и Антон ощущает, словно что-то вымывается в нем. Каждый день его становится все меньше, хотя, после ухода Артура, от него и так осталась лишь малость.
А теперь и она мельчала.
Все вокруг кажется лишенным смысла. Даже внуки и правнуки, приходящие к нему, вызывают глухую боль.
Надя с Кешей не понимают, во что ввязались.
Их старшей дочери сейчас сорок пять лет. Надя всегда общается с ней, перед этим наложив на себя заклинание, «состарив» себя. Как и Кешу, как и его.
Потому что сама выглядит, как дочка своего собственного ребенка.
Пройдет еще лет тридцать, и даже воздействия, которые выторговывает она для того, чтобы Милана была здоровой, не помогут.
Она — человек. И рано или поздно состарится и умрет.
А Надя так и будет двадцатилетней милой девушкой, стоящей у могилы какой-то старухи, в которой никто и никогда не признает ее дочь.
А потом все повторится снова. С Никитой и Данилкой.
За ними — черед внуков, а потом и правнуков.
Нет. Во всем этом кратком счастье нет смысла.
Как и самого счастья — нет, ибо оно всегда находится под угрозой чего-либо.
Даже если ты Иной. Особенно, если ты — Иной.
Например, внезапного желания все изменить и разорвать порочный круг моногамных, семейных отношений.
Антон ощущает, как накрыла его депрессия, но ему все равно.
Ему плевать на все.
Прошел год.
Надя принесла мандарины.
Ядовито красного цвета, они лежат перед ним на столе, выглядывая из прозрачного пакета, и Антон знает — если взять в руки гладкий шарик, тот окажется холодным, но приятным на ощупь.
Маленькая Вера, нахмурившись, смотрит на прадедушку, который совсем не обратил внимание на пакет. А в нем так вкусно пахнут маленькие солнышки. Она несла этот пакет для него, даже пальцы замерзли от холода. А он не ест.
— Деда, возьми, — говорит девочка, протягивая ему мандарин.
У нее зеленые глаза, и, странное дело, она похожа на него сильнее, чем на собственных родителей. Словно дочь, а не правнучка.
Антон смотрит на мандарин и автоматически берет его в руки. Так и есть — холодный.
Вера смотрит на него не мигая, и он понимает. Медленно снимает шкурку. В нос ударяет насыщенный цитрусовый аромат, который щекочет ноздри.
Во рту выделяется слюна.
Он не ел мандарины с тех пор, как…
Сжав зубы, он протягивает Вере несколько долек, предварительно вытащив из них косточки.
В этих красных мандаринах всегда много косточек. Зато они самые сладкие.
Вера с удовольствием заталкивает в рот сразу все дольки и довольно щурится.
— Дедя, еф! Кусно!
Он, улыбаясь одними губами, кладет холодную дольку в рот. Надя со странной тревогой следит за ним.
Сладко. Да, эти мандарины самые сладкие.
Он закрывает глаза.
Телефонный звонок разрывает ночную тишь. Антон недовольно кривится — Гесер только отпустил его после долгой и выматывающей предновогодней ночи, что же ему…
На дисплее светится: АРТУР.
Он уже полгода находится в более, чем странных отношениях с главой Дневного Дозора. Явно понимает, к чему все идет — Завулон давно вытеснил большую часть мыслей Антона, заполнив их собой. Так легко, что он даже и не заметил.
Не заметил, как стал чаще вспоминать и ссылаться на него в разговоре, ловя на себе недоуменные, а порою и неприязненные взгляды.
Как начал видеть его во сне в странных смущающих и жарких снах, от которых просыпался вымотанным и разгоряченным.
Из «Завулона» глава Дневного Дозора превратился в«Артура».
Да, он знал, чем все может закончиться, но не решался сделать последний шаг. Чувствовал, что тогда с ним может случиться. Даже без этого — решающего рубежа — Завулон слишком пролез в него, поселился под кожей, заструился по венам вместе с кровью.
А сейчас… Он звонит ему среди ночи.
— Слушаю.
— Доброго времени суток, Гор-родецкий.
От этого голоса, слегка хрипловатого и глубокого, по коже побежали мурашки. Завулон странно растягивает гласные и почти мурчит в трубку.
— Да уж, я слышу, насколько доброе оно у тебя. Веселая ночка, Всетемнейший?
Голос Антона подрагивает, и он прячется за насмешкой.
— У меня на столе килограмм мандарин. Красных и сладких. Твоих любимых. Если… я съем их сам, наверняка покроюсь коростой. Приезжай и… спаси меня, — медленно, запинаясь, говорит Артур.
Антон удивленно хмыкает и улыбается.
Страница 5 из 8
