Фандом: Гарри Поттер. Гарпаксофилия (сексуальное желание быть ограбленным). Перси каждый вечер бродит по самым печально известным улицам Лондона, представляя, как его кто-нибудь попытается ограбить, и, наконец, находит того самого. Бонус, если этот «кто-то» будет Грейбек.
Добавить в моё избранное
10 мин, 37 сек 2968
Хлопнула дверь, и только тогда Перси заорал во все горло.
Дома мама охала и причитала, вливая в него и в себя успокоительное. Отец хмурился и облегченно вздыхал: «Слава Мерлину, обошлось!», братья смотрели на него с непривычным уважением, а Перси все вспоминал прикосновение лезвия, колкую щетину, царапающую беззащитную шею, тихий шепот прямо в ухо, осторожное движение руки в кармане. И возбуждение, острое, стыдное, почти болезненное, приправленное страхом и унижением. И внезапное ощущение пустоты, когда все закончилось…
Грабителей все-таки поймали, «Пророк» красочно расписывал«блистательную работу наших доблестных авроров», а Перси аккуратно вырезал колдографию, на которой мрачно ухмылялся небритый тип в заношеной мантии. Заперевшись в туалете, он долго смотрел на вырезку, вспоминая охватившее его тогда чувство абсолютной беспомощности, липкий противный комок в желудке и ощущение, что от него ничего, абсолютно ничего на зависит. Потом порвал перепачканный спермой портрет в мелкие клочки, спустил их в унитаз и принялся, со всей свойственной ему тщательностью, забывать о произошедшем. Забыть не вышло.
Он доучился, более чем успешно сдал все экзамены, поступил работать в Министерство, расстался с Пенелопой, сошелся с Одри, поссорился с семьей… И никто не знал, что Персиваль Уизли, староста, блестящий ученик и перспективный молодой сотрудник, хочет снова испытать ту смесь страха и возбуждения, что и тогда, в шестнадцать, в лавке с украшениями. Что у него встает при воспоминании об этом. Что он часто фантазирует, как все повторяется… Что он хочет быть снова ограбленным. Перси удавалось справляться с этим, недаром он всегда так любил правила и был высоко организованной личностью, в отличие от некоторых, но иногда, редко, раз в несколько месяцев, он не выдерживал. Надевал мантию с капюшоном, клал в карман кошелек и отправлялся в Лютный — чтобы найти того, кто снова даст ему это чувство.
Ему долго не везло — или везло, смотря с какой стороны на дело взглянуть, — никто не покушался на его честно заработанные кнаты. Сначала Перси старался держаться поближе к проходу в Косой, все-таки репутация здешней публики откровенно пугала, но со временем стал углубляться все дальше и дальше в темные закоулки. Ему несколько раз предлагали «купить настоящие зубы дракона» или«приятно провести время», но того, чего он с замиранием сердца, боясь и надеясь, так ждал, все никак не происходило. До тех пор, пока…
Тихие шаги за спиной он услышал сразу. Их трудно было различить среди шороха осенних листьев, хлопанья ставень и невнятного гула, который всегда стоял в Лютном переулке. Но Перси услышал, недаром он вырос с близнецами и был старостой в Гриффиндоре, уж что-что, а улавливать тихие крадущиеся шаги он научился хорошо. И чувствовать за ними опасность. Он остановился, шаги за спиной остановились тоже. Неужели оно? Неужели сегодня? Помедлив, Перси пошел дальше, не спеша, словно поглощенный своими мыслями прохожий, а сердце трепыхалось и билось о ребра так громко, что казалось, тот, кто крадется сзади, обязательно услышит этот стук, почувствует его страх и возбуждение. Нет, скорее — возбуждение и страх, потому что возбуждения было явно больше. Он замедлил шаги, давая идущему сзади возможность догнать его. Шаги стали тише, но торопливее, Перси глубоко вздохнул — вот сейчас, сейчас случится, и улица почти пуста, только из соседней подворотни доносится какой-то шум…
Резкий рывок, толчок в спину, выбивающий из груди приглушенный всхлип… Перси оказался прижат к каменной холодной стене, капюшон слетел с головы, широкая ладонь зажала рот, рука заведена за спину, не до боли, но так, что понятно — стоит ему пошевелиться, и боль придет. Сразу. Колени превратились в тыквенный пудинг, и он, наверное, упал бы — если бы тот, сзади, не удержал его.
— А ну тихо, красавчик!
Это был не тот! Не тот! Этот был большой, почти на голову выше самого Перси, сильный и опасный, от него исходил острый, будоражащий, какой-то звериный запах пота, ячменного пива и перченого мяса. Запах, от которого перехватило дыхание, и Перси почувствовал, как его резко вставший член больно упирается в твердый камень. Он сам не знал, отчего возбуждается больше, от грубых прикосновений, от резкого запаха или от самой ситуации — он снова ничего не мог поделать, он снова был в полной власти незнакомца, способного забрать не только деньги, но и жизнь, он снова был унижен и беспомощен, он, привыкший быть во всем первым и до мелочей планировать свою жизнь.
— Я тебя давно приметил, красавчик… — запах хищного зверя стал острее. — Смотрю, идет такой… Молодой-резвый. Вроде не из наших, и мантия явно не дешевая, и пахнет от тебя… — незнакомец с шумом втянул воздух возле самой шеи Перси, тот вздрогнул, дернулся и коротко замычал от боли в заломленной руке. — Сладко от тебя пахнет, рыженький. Ты не бойся, я не трону. Фенрир молодых барашков предпочитает, они сочнее. Если по-хорошему договоримся.
Дома мама охала и причитала, вливая в него и в себя успокоительное. Отец хмурился и облегченно вздыхал: «Слава Мерлину, обошлось!», братья смотрели на него с непривычным уважением, а Перси все вспоминал прикосновение лезвия, колкую щетину, царапающую беззащитную шею, тихий шепот прямо в ухо, осторожное движение руки в кармане. И возбуждение, острое, стыдное, почти болезненное, приправленное страхом и унижением. И внезапное ощущение пустоты, когда все закончилось…
Грабителей все-таки поймали, «Пророк» красочно расписывал«блистательную работу наших доблестных авроров», а Перси аккуратно вырезал колдографию, на которой мрачно ухмылялся небритый тип в заношеной мантии. Заперевшись в туалете, он долго смотрел на вырезку, вспоминая охватившее его тогда чувство абсолютной беспомощности, липкий противный комок в желудке и ощущение, что от него ничего, абсолютно ничего на зависит. Потом порвал перепачканный спермой портрет в мелкие клочки, спустил их в унитаз и принялся, со всей свойственной ему тщательностью, забывать о произошедшем. Забыть не вышло.
Он доучился, более чем успешно сдал все экзамены, поступил работать в Министерство, расстался с Пенелопой, сошелся с Одри, поссорился с семьей… И никто не знал, что Персиваль Уизли, староста, блестящий ученик и перспективный молодой сотрудник, хочет снова испытать ту смесь страха и возбуждения, что и тогда, в шестнадцать, в лавке с украшениями. Что у него встает при воспоминании об этом. Что он часто фантазирует, как все повторяется… Что он хочет быть снова ограбленным. Перси удавалось справляться с этим, недаром он всегда так любил правила и был высоко организованной личностью, в отличие от некоторых, но иногда, редко, раз в несколько месяцев, он не выдерживал. Надевал мантию с капюшоном, клал в карман кошелек и отправлялся в Лютный — чтобы найти того, кто снова даст ему это чувство.
Ему долго не везло — или везло, смотря с какой стороны на дело взглянуть, — никто не покушался на его честно заработанные кнаты. Сначала Перси старался держаться поближе к проходу в Косой, все-таки репутация здешней публики откровенно пугала, но со временем стал углубляться все дальше и дальше в темные закоулки. Ему несколько раз предлагали «купить настоящие зубы дракона» или«приятно провести время», но того, чего он с замиранием сердца, боясь и надеясь, так ждал, все никак не происходило. До тех пор, пока…
Тихие шаги за спиной он услышал сразу. Их трудно было различить среди шороха осенних листьев, хлопанья ставень и невнятного гула, который всегда стоял в Лютном переулке. Но Перси услышал, недаром он вырос с близнецами и был старостой в Гриффиндоре, уж что-что, а улавливать тихие крадущиеся шаги он научился хорошо. И чувствовать за ними опасность. Он остановился, шаги за спиной остановились тоже. Неужели оно? Неужели сегодня? Помедлив, Перси пошел дальше, не спеша, словно поглощенный своими мыслями прохожий, а сердце трепыхалось и билось о ребра так громко, что казалось, тот, кто крадется сзади, обязательно услышит этот стук, почувствует его страх и возбуждение. Нет, скорее — возбуждение и страх, потому что возбуждения было явно больше. Он замедлил шаги, давая идущему сзади возможность догнать его. Шаги стали тише, но торопливее, Перси глубоко вздохнул — вот сейчас, сейчас случится, и улица почти пуста, только из соседней подворотни доносится какой-то шум…
Резкий рывок, толчок в спину, выбивающий из груди приглушенный всхлип… Перси оказался прижат к каменной холодной стене, капюшон слетел с головы, широкая ладонь зажала рот, рука заведена за спину, не до боли, но так, что понятно — стоит ему пошевелиться, и боль придет. Сразу. Колени превратились в тыквенный пудинг, и он, наверное, упал бы — если бы тот, сзади, не удержал его.
— А ну тихо, красавчик!
Это был не тот! Не тот! Этот был большой, почти на голову выше самого Перси, сильный и опасный, от него исходил острый, будоражащий, какой-то звериный запах пота, ячменного пива и перченого мяса. Запах, от которого перехватило дыхание, и Перси почувствовал, как его резко вставший член больно упирается в твердый камень. Он сам не знал, отчего возбуждается больше, от грубых прикосновений, от резкого запаха или от самой ситуации — он снова ничего не мог поделать, он снова был в полной власти незнакомца, способного забрать не только деньги, но и жизнь, он снова был унижен и беспомощен, он, привыкший быть во всем первым и до мелочей планировать свою жизнь.
— Я тебя давно приметил, красавчик… — запах хищного зверя стал острее. — Смотрю, идет такой… Молодой-резвый. Вроде не из наших, и мантия явно не дешевая, и пахнет от тебя… — незнакомец с шумом втянул воздух возле самой шеи Перси, тот вздрогнул, дернулся и коротко замычал от боли в заломленной руке. — Сладко от тебя пахнет, рыженький. Ты не бойся, я не трону. Фенрир молодых барашков предпочитает, они сочнее. Если по-хорошему договоримся.
Страница 2 из 3
