Фандом: Ориджиналы. Полиция назвала тебя «хирург». Люди, которым за соответствующую плату ты предоставляешь нужные им органы, — «донор». Ты иногда называешь себя современным Робин Гудом: ты забираешь тех, у кого есть нужное, отдаешь тем, кто нуждается. Доброе сердце — взамен негодного.
Добавить в моё избранное
23 мин, 1 сек 7795
В конце концов, совершенно не важно, как далеко ты уже продвинулся; ни для кого, кроме тебя, не важно, а тебя беспокоит лишь то, чтобы разрезы не располагались слишком близко, потому что тогда нужно будет все исправлять, резать снова. Для профессионала твоего уровня переделывать просто немыслимо.
Когда ты заканчиваешь с правой стороной, переходишь на левую. Неторопливо идешь вдоль ног донора, огибаешь ноги и снова идешь вдоль ног, на этот раз в направлении головы. Ты становишься ближе к цели и смотришь вниз, на человека. Его лицо искажено странной гримасой, а из-под стиснутых век текут слезы, хотя невозможно, чтобы он что-то чувствовал. Ты еще удивляешься, несмотря на то, что встречаешься с подобной реакцией не впервые. И, как всегда, способа узнать у дарителя причину плача нет, и поэтому ты пожимаешь плечами, наклоняешься над ним со скальпелем и повторяешь все разрезы зеркально. От грудины до левого плеча. От плеча — вниз, до бедра. От основания полового члена и до бедра. Готово. Почти.
Ты смотришь на свою работу. Тело донора как книга с открытыми страницами или прямоугольник, разрезанный точно посередине коротких сторон. Ты предпочитаешь сравнение с книгой — оно более поэтично и в большей степени похоже на метафору, пусть ты и знаешь прекрасно: чтобы добраться до сути, надо вырвать у книги все листы.
Когда эта мысль приходит к тебе в голову, ты больше не ждешь, ты действуешь без промедления. Осознание того, что скрыто под кожей, пробуждает в тебе некий специфический голод, может быть, беспокойство и, разумеется, нетерпение. Поэтому несколько следующих твоих движений неточны, искажены, хаотичны. В других обстоятельствах ты, скорее всего, сам себя не одобрил бы, но сейчас тебе безразлична утрата профессионализма. Теперь ты не думаешь как хирург, ты вообще уже больше не думаешь — только чувствуешь, и эмоции, завладевшие тобой, наказывают сделать как можно скорее то, что ты хочешь больше всего. Ты невольно роняешь скальпель на пол (и не волнуешься из-за этого, он тебе больше не нужен, у тебя есть другие для предстоящих задач), левой рукой хватаешься за кромку операционного стола, а правую ладонь погружаешь в рану, отгибаешь ее и тянешь изо всех сил.
Отрываясь от мышц и костей, кожа издает специфический звук. Это не тот звук, который большинство людей имеет шанс услышать в своей жизни, поэтому, когда ты наконец нетерпеливо тянешь другой кусок кожи донора, твое душевное равновесие восстанавливается достаточно для того, чтобы ты мог заглянуть ему в лицо, и ты не удивлен тому, что видишь.
На этот раз глаза донора широко открыты, просто вылезают из орбит, а на лице написан полный шок, непонимание того, что происходит, что ты с ним делаешь. Он лихорадочно вращает глазами, двигая при этом головой, насколько позволяет его состояние. Конечно, он так ничего не увидит, потому что все, что происходит, вне его поля зрения. Какое-то время ты думаешь: показать ему тот кусок кожи, который ты все еще держишь в руке, или объяснить, что он слышит, — но в итоге сдаешься. Даже для тебя оторванная кожа выглядит неаппетитно, и ты догадываешься, что кого-то другого подобное может просто шокировать. И еще слишком рано позволять донору потерять сознание. Слишком многое еще предстоит.
Остатки кожи ты отрываешь уже с полным спокойствием. И когда эта часть работы закончена, пол вокруг операционного стола усеян большими и маленькими лоскутами окровавленных тканей. Тебе на это наплевать, перед тобой открыта столь желанная картина, которая затягивает, пробуждает еще больший аппетит. Это как манна в пустыне, пища, предназначенная лишь для тебя — твоих глаз, губ, твоего тела, идеальная пища, ласкающая взгляд, — пока только взгляд, но лишь до поры, о чем ты прекрасно знаешь — множество оттенков красного цвета, от светлого и яркого до темного, практически коричневого, почти черного. Совершенство в чистом виде.
Человеческий организм подобен прекрасно настроенной машине. Универсальное сравнение, а ты осознаешь эту истину каждый раз, когда у тебя есть возможность заглянуть под крышку ткани кожной, подкожной и жировой, каждый раз, когда тело открывается перед тобой настежь, и ты наслаждаешься тайнами, скрываемыми перед глазами прочих. Ты смотришь сейчас на сердце, до сих пор закрытое защитной клеткой ребер, оно бьется быстро, как будто нетерпеливо, словно птица трепещет крыльями в желании взлететь. Ты освободишь его, о да, но не прямо сейчас. В первую очередь освобождение невозможно, оно означает неминуемую гибель всего организма, а у тебя нет насоса, который способен на экстракорпоральное кровообращение, он не был нужен тебе никогда, да и сейчас не предмет первой необходимости — просто немного терпения, просто еще слишком рано. «Еще немного, — мысленно обещаешь ты сердцу донора. — Еще немного, и ты будешь свободно. Ненадолго, правда, потому что скоро тебя разместят в грудной клетке реципиента, но я обещаю, что отпущу тебя».
Когда ты заканчиваешь с правой стороной, переходишь на левую. Неторопливо идешь вдоль ног донора, огибаешь ноги и снова идешь вдоль ног, на этот раз в направлении головы. Ты становишься ближе к цели и смотришь вниз, на человека. Его лицо искажено странной гримасой, а из-под стиснутых век текут слезы, хотя невозможно, чтобы он что-то чувствовал. Ты еще удивляешься, несмотря на то, что встречаешься с подобной реакцией не впервые. И, как всегда, способа узнать у дарителя причину плача нет, и поэтому ты пожимаешь плечами, наклоняешься над ним со скальпелем и повторяешь все разрезы зеркально. От грудины до левого плеча. От плеча — вниз, до бедра. От основания полового члена и до бедра. Готово. Почти.
Ты смотришь на свою работу. Тело донора как книга с открытыми страницами или прямоугольник, разрезанный точно посередине коротких сторон. Ты предпочитаешь сравнение с книгой — оно более поэтично и в большей степени похоже на метафору, пусть ты и знаешь прекрасно: чтобы добраться до сути, надо вырвать у книги все листы.
Когда эта мысль приходит к тебе в голову, ты больше не ждешь, ты действуешь без промедления. Осознание того, что скрыто под кожей, пробуждает в тебе некий специфический голод, может быть, беспокойство и, разумеется, нетерпение. Поэтому несколько следующих твоих движений неточны, искажены, хаотичны. В других обстоятельствах ты, скорее всего, сам себя не одобрил бы, но сейчас тебе безразлична утрата профессионализма. Теперь ты не думаешь как хирург, ты вообще уже больше не думаешь — только чувствуешь, и эмоции, завладевшие тобой, наказывают сделать как можно скорее то, что ты хочешь больше всего. Ты невольно роняешь скальпель на пол (и не волнуешься из-за этого, он тебе больше не нужен, у тебя есть другие для предстоящих задач), левой рукой хватаешься за кромку операционного стола, а правую ладонь погружаешь в рану, отгибаешь ее и тянешь изо всех сил.
Отрываясь от мышц и костей, кожа издает специфический звук. Это не тот звук, который большинство людей имеет шанс услышать в своей жизни, поэтому, когда ты наконец нетерпеливо тянешь другой кусок кожи донора, твое душевное равновесие восстанавливается достаточно для того, чтобы ты мог заглянуть ему в лицо, и ты не удивлен тому, что видишь.
На этот раз глаза донора широко открыты, просто вылезают из орбит, а на лице написан полный шок, непонимание того, что происходит, что ты с ним делаешь. Он лихорадочно вращает глазами, двигая при этом головой, насколько позволяет его состояние. Конечно, он так ничего не увидит, потому что все, что происходит, вне его поля зрения. Какое-то время ты думаешь: показать ему тот кусок кожи, который ты все еще держишь в руке, или объяснить, что он слышит, — но в итоге сдаешься. Даже для тебя оторванная кожа выглядит неаппетитно, и ты догадываешься, что кого-то другого подобное может просто шокировать. И еще слишком рано позволять донору потерять сознание. Слишком многое еще предстоит.
Остатки кожи ты отрываешь уже с полным спокойствием. И когда эта часть работы закончена, пол вокруг операционного стола усеян большими и маленькими лоскутами окровавленных тканей. Тебе на это наплевать, перед тобой открыта столь желанная картина, которая затягивает, пробуждает еще больший аппетит. Это как манна в пустыне, пища, предназначенная лишь для тебя — твоих глаз, губ, твоего тела, идеальная пища, ласкающая взгляд, — пока только взгляд, но лишь до поры, о чем ты прекрасно знаешь — множество оттенков красного цвета, от светлого и яркого до темного, практически коричневого, почти черного. Совершенство в чистом виде.
Человеческий организм подобен прекрасно настроенной машине. Универсальное сравнение, а ты осознаешь эту истину каждый раз, когда у тебя есть возможность заглянуть под крышку ткани кожной, подкожной и жировой, каждый раз, когда тело открывается перед тобой настежь, и ты наслаждаешься тайнами, скрываемыми перед глазами прочих. Ты смотришь сейчас на сердце, до сих пор закрытое защитной клеткой ребер, оно бьется быстро, как будто нетерпеливо, словно птица трепещет крыльями в желании взлететь. Ты освободишь его, о да, но не прямо сейчас. В первую очередь освобождение невозможно, оно означает неминуемую гибель всего организма, а у тебя нет насоса, который способен на экстракорпоральное кровообращение, он не был нужен тебе никогда, да и сейчас не предмет первой необходимости — просто немного терпения, просто еще слишком рано. «Еще немного, — мысленно обещаешь ты сердцу донора. — Еще немного, и ты будешь свободно. Ненадолго, правда, потому что скоро тебя разместят в грудной клетке реципиента, но я обещаю, что отпущу тебя».
Страница 4 из 7
