Переезд

И он больше ни разу этого не предлагает, ему даже в голову не приходит, как будто само желание испарилось начисто; в конце концов, это далеко не единственный способ доставить друг другу удовольствие. Поэтому то, как сейчас плавно прогибается в пояснице Джон, наклоняясь чуть вперед, как едва заметно, но вполне однозначно расставляет шире ноги, словно подставляясь, делает Беллами внезапно почти больно, обжигая — Джон правда думает, что «все можно» это значит, что можно забить на все и причинить боль тому, кого любишь больше жизни?

— Ты ведь не хочешь… так? — спрашивает он. Просто чтобы потянуть время, справиться с ощущениями, и еще — чтобы не оттолкнуть Джона напрасно, если вдруг…

— А разве ты не этого хотел? — В срывающемся голосе Джона, кроме желания и нетерпения слышно что-то странное. Словно он опасается, что Беллами скажет: «да, этого». Может, даже боится. Но ведь не отступит, и винить Беллами потом ни в чем не будет… Но то, как Джон напряжен, и то, что не говорит простое «хочу», значит очевидное: «не хочу, но если хочешь ты, то давай».

— Нет, — бросает Беллами, которого захлестывает волна самых противоречивых чувств: вина, страх обидеть, жгучее желание все-таки поддаться и попробовать это снова, ведь ему почти разрешили; не менее жгучее желание обхватить Джона и обнимать, пока в руках будут силы, потому что невыносимую нежность к этому на все готовому упрямцу просто девать уже некуда, а еще лучше, в конце концов, помочь ему и освободиться самому, ведь никаких сил тянуть и терпеть у них обоих почти не осталось… — Нет.

Он хватает Джона на руки и доносит-таки до постели, укладывает так бережно, как только может сейчас. Тот не успевает отреагировать словами, только тело его рефлекторно группируется, подбирается, чтобы Беллами было удобнее его нести, а на постели снова распускается. Беллами видит его лицо с полузакрытыми глазами и закушенной губой, видит, как он вцепляется пальцами в одеяло под собой, видит, как подрагивает напряженный член, как мощно ходит грудь Джона — вдох-выдох. Он больше не просит, не ругается, не стонет — молчит и ждет.

Беллами наконец сбрасывает ботинки, штаны, отбрасывает одежду в сторону и устраивается рядом. Начинает с поцелуя, заставляя Джона перестать кусать губы, а руками ласкает его тело уже по-настоящему, не дразнит, а с силой то прижимает к постели, словно вглаживая белоснежные плечи в одеяло под ними, то приподнимает и притягивает к себе, чтобы оторваться от губ и зацеловывать уже шею, ключицы, руки; спускается ниже, чтобы захватить губами твердые соски по очереди, чувствуя, как движения его языка заставляют Джона изгибаться под ним, по-прежнему вцепившись в одеяло. А рука Беллами тянется ниже, захватывает упругую шелковистую ягодицу, и он не может удержаться, чтобы не сжать пальцы; чувствует, как напрягаются мышцы Джона под его ладонью, и делает над собой усилие, отпуская — наверняка синяк останется, наверняка ему больно, но едва Беллами ослабляет хватку, как Джон выдыхает сквозь сжатые зубы:

— Сильнее!

Беллами выполняет его требование, потом опускается еще ниже, теперь обе его руки ласкают живот, ноги, ягодицы; он слегка разводит бедра Джона, устраивается между ними и ловит губами член, вбирает его в рот, скользит языком, чувствуя солоноватый вкус. Джон резко выдыхает, словно от неожиданности, и с совершенно изумительным грудным стоном выгибается, проталкиваясь глубже, а Беллами позволяет ему настолько, насколько может; затем медленно выпускает и вбирает снова, продолжая ласкать обеими ладонями раскрытые бедра, слышит, как Джон тихо почти стонет протяжное «Белл!»; он повторяет движение уже быстрее, ловя губами усиливающиеся сокращения, чувствует, как напрягается Джон под его руками, уже плохо осознает, что делает, старается только не разжать губы слишком рано и не задеть зубами; и когда у самого начинает кружить голову, все-таки высвобождает правую руку и несколькими сильными движениями доводит себя, выплеснувшись одновременно с тем, как Джон выгибается в последний раз и кончает, наполняя его рот солоноватым теплым семенем. Когда-то Беллами казалось, что это довольно неприятно, но сейчас он сглатывает, практически не замечая, ему слишком хорошо.

Он еще находит в себе силы вытянуться рядом с Джоном на постели, уткнувшись лицом в его гладкое плечо, вдыхая его запах и медленно успокаиваясь.

— Зараза, — вдруг отчетливо сказал Джон, повернув голову так, что теперь дышал Беллами в макушку. — За такие издевательства можно же было и прибить.

Беллами кивнул, не поднимая лица, но все-таки сказал:

— Я бы сам себя прибил, если бы тебе не понравилось. Но тебе же понравилось?

— Был момент, когда я думал, что сейчас дам тебе в морду, — серьезно сказал Джон. — Но тут ты впился своими засосами мне в горло, и я чуть не кончил прямо там на месте. После этого бить морду было бы странно.

Беллами почувствовал, что тот улыбается и решился поднять голову.