Фандом: Гарри Поттер. Вы научитесь терпеть. Ведь любовь — это во многом терпение, научитесь прощать, научитесь говорить, научитесь молчать. Научитесь любить.
Добавить в моё избранное
20 мин, 9 сек 4322
Ноги неохотно меня слушались, и я то и дело спотыкался. Было ужасно стыдно за свою неловкость.
Когда мы оказались в больничном крыле, она перепоручила заботу обо мне мадам Помфри. Пока медсестра залечивала мою рану и отпаивала зельями, мисс Хуч не сводила с меня взгляда. Это раздражало, но в то же время было приятно. За весь вечер женщина сказала лишь пару слов, и то они были адресованы не мне. Когда-то я услышал, что молчание может быть красноречивее слов. Теперь я был полностью согласен с этим утверждением. Поворот головы, сердито сомкнутые губы, слегка заинтересованный взгляд, — все это как будто кричало о том, что она знает о моих неприятностях.
Мисс Хуч сказала декану, что со мной произошел несчастный случай на тренировке. Зачем она солгала? Я не знал. Может, это всего лишь мимолетный каприз или жалость.
С того случая прошло несколько недель. Конец учебного года и экзамены стремительно приближались. А я не мог ни о чем думать, кроме мисс Хуч. Все ломал голову над ее совершенно нелогичным поступком.
Гаррисвильду я отплатил той же монетой. Только вместо увечий, слизеринец пробыл несколько незабываемых часов в шкуре лягушки. По правде говоря, таким — зеленым, толстым и безголосым — он мне нравился гораздо больше.
Прошло несколько недель, а мысли о поступке мисс Хуч по-прежнему не давали мне покоя, навязчиво лезли в голову и нашептывали противным голоском, что это все неспроста и она обязательно потребует что-то за свое молчание.
Наконец-то набравшись смелости, я решил прямо спросить преподавательницу, почему она меня прикрыла. Все же выпускной курс, проблем можно было легко избежать. Тем более что директор Дамблдор всегда снисходительно относился к гриффиндорцам.
Я разузнал, где находятся ее комнаты, пришел, постучал в дверь и замер в ожидании. Сердце стучало в груди пойманной птицей. Все-таки моя затея — большая глупость. Но я намеревался довести дело до конца. Я же упрямый!
Ждать пришлось долго. Она отсутствовала более часа. Вернулась женщина усталой. В руках у нее я заметил жуткий на вид вазон с пестрыми цветами. Ничего не сказав, она отдала ношу мне и отперла дверь.
— Поставь его на стол, — и она махнула рукой в сторону окна.
Я подчинился. А потом замер, совершенно не зная, как себя вести и что говорить. Все умные слова вылетели из моей головы, стоило встретиться с ней взглядом. Как всегда, смотрела она цепко и насмешливо. Знала ли мисс Хук, зачем я пришел? Возможно. Но ни она, ни я в тот вечер не заговорили о делах. Вместо этого Даниэль спросила:
— Выпьешь чаю?
— Да, — ответил я, продолжая топтаться на месте. Я не знал, что следует говорить и как себя вести с ней. Просто чувствовал, что надо согласиться. На тот момент это было самым верным из всех возможных решений.
Обычный жест вежливости стал началом наших странных отношений. Я приходил к мисс Хуч после занятий: иногда исполнял мелкие поручения, иногда наблюдал за ней. За несколько недель я многое узнал о Даниэль. Она любила пить чай с вишневым джемом, обожала квиддич и полеты на метле. Знала наизусть всех волшебников, которые в то или иное время побеждали во Всемирном Чемпионате. А еще у нее в гостиной над камином лежали повернутые лицом вниз колдографии в деревянных рамках. Однажды, когда Даниэль ненадолго вышла в смежную комнату, я перевернул одну из них. Там были изображены мужчина и ребенок — мальчик со светлыми, как у Даниэль, волосами. Сын? Не знаю. Я так и не набрался смелости спросить ее об этом. Не зря же она прячет снимки. Я часто задавался вопросом, чем занималась эта женщина до того, как начала работать в Хогвартсе. Была ли у нее семья? Работа? Хобби? Что заставило ее добровольно заточить себя в школе, когда там, за каменными стенами, бурлит жизнь? Шло время, а я так и не узнал ничего из того, что было по-настоящему важно.
Сейчас она живет одним днем. Раз за разом исполняет монотонную работу, возится с первокурсниками, завтракает в Большем зале. Холодная, безжизненная и такая недосягаемая. Счастливой эта женщина себя чувствует лишь в полете. В глазах появляется задорный блеск, на щеках — румянец. А еще она смеется, счастливо и беззаботно. В такие моменты Даниэль прекрасна.
На моем лице невольно возникает улыбка, когда я вспоминаю упорство, с которым она спорила со мной. Доказывала, что Росс не может быть вратарем Гриффиндора, потому что неповоротлив, рассеян и глуп.
— Совсем как я, — подытожил я ее гневную речь.
Она на мгновение замерла с открытым ртом, а потом расхохоталась. Я ухмыльнулся в ответ, смерил взглядом помятую мантию, тощие ноги, обутые в старые сапожки. На щеках были заметны очаровательные ямочки, а под глазами — морщины. И я вдруг понял, что давным-давно влюбился в нее.
Было сложно. Мне так много хотелось ей сказать, но слов почему-то не находилось. Странно, да? Я хотел обнять ее, поцеловать, но что-то каждый раз меня останавливало.
Когда мы оказались в больничном крыле, она перепоручила заботу обо мне мадам Помфри. Пока медсестра залечивала мою рану и отпаивала зельями, мисс Хуч не сводила с меня взгляда. Это раздражало, но в то же время было приятно. За весь вечер женщина сказала лишь пару слов, и то они были адресованы не мне. Когда-то я услышал, что молчание может быть красноречивее слов. Теперь я был полностью согласен с этим утверждением. Поворот головы, сердито сомкнутые губы, слегка заинтересованный взгляд, — все это как будто кричало о том, что она знает о моих неприятностях.
Мисс Хуч сказала декану, что со мной произошел несчастный случай на тренировке. Зачем она солгала? Я не знал. Может, это всего лишь мимолетный каприз или жалость.
С того случая прошло несколько недель. Конец учебного года и экзамены стремительно приближались. А я не мог ни о чем думать, кроме мисс Хуч. Все ломал голову над ее совершенно нелогичным поступком.
Гаррисвильду я отплатил той же монетой. Только вместо увечий, слизеринец пробыл несколько незабываемых часов в шкуре лягушки. По правде говоря, таким — зеленым, толстым и безголосым — он мне нравился гораздо больше.
Прошло несколько недель, а мысли о поступке мисс Хуч по-прежнему не давали мне покоя, навязчиво лезли в голову и нашептывали противным голоском, что это все неспроста и она обязательно потребует что-то за свое молчание.
Наконец-то набравшись смелости, я решил прямо спросить преподавательницу, почему она меня прикрыла. Все же выпускной курс, проблем можно было легко избежать. Тем более что директор Дамблдор всегда снисходительно относился к гриффиндорцам.
Я разузнал, где находятся ее комнаты, пришел, постучал в дверь и замер в ожидании. Сердце стучало в груди пойманной птицей. Все-таки моя затея — большая глупость. Но я намеревался довести дело до конца. Я же упрямый!
Ждать пришлось долго. Она отсутствовала более часа. Вернулась женщина усталой. В руках у нее я заметил жуткий на вид вазон с пестрыми цветами. Ничего не сказав, она отдала ношу мне и отперла дверь.
— Поставь его на стол, — и она махнула рукой в сторону окна.
Я подчинился. А потом замер, совершенно не зная, как себя вести и что говорить. Все умные слова вылетели из моей головы, стоило встретиться с ней взглядом. Как всегда, смотрела она цепко и насмешливо. Знала ли мисс Хук, зачем я пришел? Возможно. Но ни она, ни я в тот вечер не заговорили о делах. Вместо этого Даниэль спросила:
— Выпьешь чаю?
— Да, — ответил я, продолжая топтаться на месте. Я не знал, что следует говорить и как себя вести с ней. Просто чувствовал, что надо согласиться. На тот момент это было самым верным из всех возможных решений.
Обычный жест вежливости стал началом наших странных отношений. Я приходил к мисс Хуч после занятий: иногда исполнял мелкие поручения, иногда наблюдал за ней. За несколько недель я многое узнал о Даниэль. Она любила пить чай с вишневым джемом, обожала квиддич и полеты на метле. Знала наизусть всех волшебников, которые в то или иное время побеждали во Всемирном Чемпионате. А еще у нее в гостиной над камином лежали повернутые лицом вниз колдографии в деревянных рамках. Однажды, когда Даниэль ненадолго вышла в смежную комнату, я перевернул одну из них. Там были изображены мужчина и ребенок — мальчик со светлыми, как у Даниэль, волосами. Сын? Не знаю. Я так и не набрался смелости спросить ее об этом. Не зря же она прячет снимки. Я часто задавался вопросом, чем занималась эта женщина до того, как начала работать в Хогвартсе. Была ли у нее семья? Работа? Хобби? Что заставило ее добровольно заточить себя в школе, когда там, за каменными стенами, бурлит жизнь? Шло время, а я так и не узнал ничего из того, что было по-настоящему важно.
Сейчас она живет одним днем. Раз за разом исполняет монотонную работу, возится с первокурсниками, завтракает в Большем зале. Холодная, безжизненная и такая недосягаемая. Счастливой эта женщина себя чувствует лишь в полете. В глазах появляется задорный блеск, на щеках — румянец. А еще она смеется, счастливо и беззаботно. В такие моменты Даниэль прекрасна.
На моем лице невольно возникает улыбка, когда я вспоминаю упорство, с которым она спорила со мной. Доказывала, что Росс не может быть вратарем Гриффиндора, потому что неповоротлив, рассеян и глуп.
— Совсем как я, — подытожил я ее гневную речь.
Она на мгновение замерла с открытым ртом, а потом расхохоталась. Я ухмыльнулся в ответ, смерил взглядом помятую мантию, тощие ноги, обутые в старые сапожки. На щеках были заметны очаровательные ямочки, а под глазами — морщины. И я вдруг понял, что давным-давно влюбился в нее.
Было сложно. Мне так много хотелось ей сказать, но слов почему-то не находилось. Странно, да? Я хотел обнять ее, поцеловать, но что-то каждый раз меня останавливало.
Страница 4 из 6
