Фандом: Психопаспорт. Подписываться кровью под сделками Касэй мешает только её парадоксальная брезгливость и отсутствие в кабинете бумаги. Для кого-то столь приземлённого, глава на удивление виртуозно дёргает за метафорический поводок.
Добавить в моё избранное
24 мин, 10 сек 11730
Гино, наверное, тоже не отказался бы прострелить ей череп.
Аканэ смеётся до слёз, и на сей раз думает о том, что пустые запястья не самое страшное в ней.
В жилом блоке Гинозы холодно. Балкон открыт, на дощатом полу нет ковра, а простыни стынут так же быстро, как и металлическая рука после прикосновений живой плоти. Аканэ лежит поверх одеяла, перекинув стройную ногу через карателя, водит кончиками пальцев по безобразным рубцам там, где протез стыкуется с ключицей и лопаткой, машинально отмечает разницу температур и изредка касается прохладной кожи губами.
Нобучика бездумно гладит узкую коленку, то широкой ладонью, то едва касаясь, подушечками пальцев и улыбается, услышав фыркающий смешок — Цунэмори щекотно.
Очередной порыв ветра треплет тонкий тюль, Аканэ ныряет исполнителю под руку и уютно устраивается на груди. Гино неуверенно замирает и старается не касаться холодным металлом обнажённой кожи. Прижимается губами к лохматой макушке, тянется за краешком пододеяльника и, только завернув Аканэ в пушистое одеяло, кладёт руку ей на талию.
— Прости меня, — негромко извиняется он.
— За что? — Цунэмори поворачивает кисть карателя ладонью вверх. Ведёт острым ноготком по тёмным буквам и давит чуть сильнее, чем нужно. — Ты сказал то, что думал.
— Не всё то, что я думаю, следует озвучивать.
— То есть ты извиняешься за то, что вовремя не прикусил язык.
— Именно. Пытаешься соскоблить? — Аканэ давит ещё сильнее, теперь так, чтобы остался след, и безрадостно улыбается.
— Бесполезно. В лабораториях Караномори десятки тысяч препаратов отсепарованной кожи и отрезанных рук.
Гиноза еле заметно напрягается и перехватывает узкую ладонь прежде, чем та до крови вопьётся в его запястье.
— На пигмент не действует ни один химикат. Срезаешь кожу, метка проступает вновь, а отрубаешь обе руки — появляется где угодно ещё. Любопытный факт: если пересадить кожу с меткой одной родственной души другой, метка исчезает, и взамен появляется верная…
— Аканэ.
— … а вот если одна родственная душа трахается с не со своей родственной душой, то даже порядок слов не меняется, потому что ничто не в силах помешать страждущему вставить свой член…
— Цунэмори, хватит.
— Ты спишь со мной, потому что у тебя на запястье мой вопрос?
— Не мели чепухи.
— Спрошу иначе: ты бы был со мной, будь твоей родственной душой кто-нибудь другой?
— Ты не была бы моей родственной душой, не будь я с тобой.
Аканэ смеётся и выворачивается из объятий.
— Знаешь, что тебя бесит? Ты думаешь, что раз я бракованная, то я вольна уйти когда и к кому угодно. Что будь всё иначе, пару слов на коже помешали бы сказать тебе нет. «Отказывала в единоличном обладании собой» — так ты сказал про Карисаву. Ты почитаешь фразу-ключ за обед верности, но не будь идиотом: половина размазанных по асфальту трупов — чьи-то родственные души, посчитавшие, что браслет не ошейник.
Гиноза угрюмо фыркает и качает головой.
— А знаешь, что бесит тебя? Ты думаешь, что я с тобой, только потому у меня на запястье — твой вопрос. Что дело в навязанном стереотипе и чёртовых правилах, и ни на секунду не можешь допустить мысли о том, что метка — всего лишь бирка и знак принадлежности, визуализация того, что внутри. Она не отменяет чувства, она их демонстрирует…
— Она связывает тебя по рукам и ногам!
— … А я был безумно рад услышать фразу-ключ от тебя, и так же страшно растерян, когда у тебя таковой не оказалось, но это не меняет того факта, что я тебя люблю. С меткой или без, чёрт возьми!
Гиноза отбрасывает одеяло, вскакивает с кровати и, заложив руки за голову, поворачивается к Аканэ спиной. Цунэмори смотрит на обнажённого мужчину перед собой, неожиданно смущается собственной наготы и цепляется за пуховое одеяло обеими руками.
— Ты не был бы так уверен, не будь у тебя метки, — глухо говорит она.
— Ты не слышишь меня! — едва не рычит Нобучика и снова поворачивается к ней лицом. — Я. Тебя. Люблю. Это не здесь. — Демонстрирует ей запястье и тычет в грудь. — А здесь. Уверен я в этом, потому что я знаю, что чувствую, а в тебе уверенным быть не могу, потому что ты ничего не говоришь, а только бесконечно доказываешь мне, что все мои чувства — навязанный обществом стереотип.
— Макишима…
— Макишима был несчастным человеком! А в родственные души он достался конченному эгоисту, который и мне бы пулю в лоб пустил, лишь бы не связывать себе руки. Шинья всегда был таким, и знаешь? — Гиноза подхватывает с пола брюки и безрадостно улыбается. — Вы с ним удивительно похожи.
С улицы доносятся сирены скорой помощи, и в это же самое мгновение оба коммуникатора оповещают о срочном вызове. Цунэмори одевается молча, вздрагивает, когда за Нобучикой закрывается дверь, и защёлкивает браслет.
Аканэ смеётся до слёз, и на сей раз думает о том, что пустые запястья не самое страшное в ней.
В жилом блоке Гинозы холодно. Балкон открыт, на дощатом полу нет ковра, а простыни стынут так же быстро, как и металлическая рука после прикосновений живой плоти. Аканэ лежит поверх одеяла, перекинув стройную ногу через карателя, водит кончиками пальцев по безобразным рубцам там, где протез стыкуется с ключицей и лопаткой, машинально отмечает разницу температур и изредка касается прохладной кожи губами.
Нобучика бездумно гладит узкую коленку, то широкой ладонью, то едва касаясь, подушечками пальцев и улыбается, услышав фыркающий смешок — Цунэмори щекотно.
Очередной порыв ветра треплет тонкий тюль, Аканэ ныряет исполнителю под руку и уютно устраивается на груди. Гино неуверенно замирает и старается не касаться холодным металлом обнажённой кожи. Прижимается губами к лохматой макушке, тянется за краешком пододеяльника и, только завернув Аканэ в пушистое одеяло, кладёт руку ей на талию.
— Прости меня, — негромко извиняется он.
— За что? — Цунэмори поворачивает кисть карателя ладонью вверх. Ведёт острым ноготком по тёмным буквам и давит чуть сильнее, чем нужно. — Ты сказал то, что думал.
— Не всё то, что я думаю, следует озвучивать.
— То есть ты извиняешься за то, что вовремя не прикусил язык.
— Именно. Пытаешься соскоблить? — Аканэ давит ещё сильнее, теперь так, чтобы остался след, и безрадостно улыбается.
— Бесполезно. В лабораториях Караномори десятки тысяч препаратов отсепарованной кожи и отрезанных рук.
Гиноза еле заметно напрягается и перехватывает узкую ладонь прежде, чем та до крови вопьётся в его запястье.
— На пигмент не действует ни один химикат. Срезаешь кожу, метка проступает вновь, а отрубаешь обе руки — появляется где угодно ещё. Любопытный факт: если пересадить кожу с меткой одной родственной души другой, метка исчезает, и взамен появляется верная…
— Аканэ.
— … а вот если одна родственная душа трахается с не со своей родственной душой, то даже порядок слов не меняется, потому что ничто не в силах помешать страждущему вставить свой член…
— Цунэмори, хватит.
— Ты спишь со мной, потому что у тебя на запястье мой вопрос?
— Не мели чепухи.
— Спрошу иначе: ты бы был со мной, будь твоей родственной душой кто-нибудь другой?
— Ты не была бы моей родственной душой, не будь я с тобой.
Аканэ смеётся и выворачивается из объятий.
— Знаешь, что тебя бесит? Ты думаешь, что раз я бракованная, то я вольна уйти когда и к кому угодно. Что будь всё иначе, пару слов на коже помешали бы сказать тебе нет. «Отказывала в единоличном обладании собой» — так ты сказал про Карисаву. Ты почитаешь фразу-ключ за обед верности, но не будь идиотом: половина размазанных по асфальту трупов — чьи-то родственные души, посчитавшие, что браслет не ошейник.
Гиноза угрюмо фыркает и качает головой.
— А знаешь, что бесит тебя? Ты думаешь, что я с тобой, только потому у меня на запястье — твой вопрос. Что дело в навязанном стереотипе и чёртовых правилах, и ни на секунду не можешь допустить мысли о том, что метка — всего лишь бирка и знак принадлежности, визуализация того, что внутри. Она не отменяет чувства, она их демонстрирует…
— Она связывает тебя по рукам и ногам!
— … А я был безумно рад услышать фразу-ключ от тебя, и так же страшно растерян, когда у тебя таковой не оказалось, но это не меняет того факта, что я тебя люблю. С меткой или без, чёрт возьми!
Гиноза отбрасывает одеяло, вскакивает с кровати и, заложив руки за голову, поворачивается к Аканэ спиной. Цунэмори смотрит на обнажённого мужчину перед собой, неожиданно смущается собственной наготы и цепляется за пуховое одеяло обеими руками.
— Ты не был бы так уверен, не будь у тебя метки, — глухо говорит она.
— Ты не слышишь меня! — едва не рычит Нобучика и снова поворачивается к ней лицом. — Я. Тебя. Люблю. Это не здесь. — Демонстрирует ей запястье и тычет в грудь. — А здесь. Уверен я в этом, потому что я знаю, что чувствую, а в тебе уверенным быть не могу, потому что ты ничего не говоришь, а только бесконечно доказываешь мне, что все мои чувства — навязанный обществом стереотип.
— Макишима…
— Макишима был несчастным человеком! А в родственные души он достался конченному эгоисту, который и мне бы пулю в лоб пустил, лишь бы не связывать себе руки. Шинья всегда был таким, и знаешь? — Гиноза подхватывает с пола брюки и безрадостно улыбается. — Вы с ним удивительно похожи.
С улицы доносятся сирены скорой помощи, и в это же самое мгновение оба коммуникатора оповещают о срочном вызове. Цунэмори одевается молча, вздрагивает, когда за Нобучикой закрывается дверь, и защёлкивает браслет.
Страница 6 из 7
