Фандом: Волчонок. Из Дома Эха Питер Хейл может только кричать в своих снах, и кто может его услышать, кроме Лидии Мартин?
Добавить в моё избранное
155 мин, 57 сек 7680
Потому что за порогом комнаты, которую она никогда вне этого сна не видела, в пламени мечется худая фигурка. Краем сознания Лидия отмечает, что в реальности Стайлз намного выше и крупнее. Или она сама в реальности ниже и мельче, чем тот, чьими глазами она смотрит, чьим сердцем чувствует, и чьи руки отбрасывают занявшуюся оранжевыми языками мебель, чтобы расчистить путь к Стайлзу. Руки лижет огонь, но ей/ему плевать, потому что нельзя дать погибнуть этому несуразному пацану, одному из самых умных и сильных людей, которых он/она знали в своей жизни. Она/он добирается до парня, выталкивает его прочь, к выходу из помещения, там еще можно пройти, там еще нет огня… Но зато там стоит человек с пистолетом, и Стайлз падает на одно колено раньше, чем соображает, что происходит — второе прострелено. Лидия слышит страшный рык, вырывающийся из ее/его горла, но стена огня преграждает ему/ей путь и к Стайлзу, и к стрелку, одежда уже горит, дым не дает вздохнуть, и Стайлз тоже горит, смотрит обезумевшими глазами, беззвучно кричит — и тут все поглощает нечеловеческая боль, от которой темнеет все вокруг, и…
Лидия открыла глаза. Она все еще чувствовала жар, опаляющий лицо, слышала свое/не свое рычание, и теперь твердо знала, что именно она видела. Что именно она чувствовала. Она твердо знала, чье горло извергало этот чудовищный в своем бессилии рык. Она знала, чей кошмар видела и этой ночью, и прошлой, и позапрошлой, и была уверена, что увидит еще следующей и послеследующей.
Девочка Лидия из прошлого боялась ночных кошмаров. Но Баньши знала, когда к ней приходит человеческий сон, а когда — сон, который на самом деле что-то хотел ей сказать. Откровение, весть, знак, сообщение, послание — назвать это можно было как угодно. И сейчас у нее было совершенно определенное название тому, что приходило к ней ночь за ночью.
Зов.
Он снова звал ее. Но в этот раз не он управлял происходящим, Лидия знала это так же четко, как и имя того, кто звал. Скорее всего, он даже не понимал, что зовет. Он вряд ли даже осознавал, что этот кошмар — лишь сон. Потому что не он был хозяином в этом ужасе.
И потому что ему некого было звать.
А поскольку Лидия знала, где он находился сейчас физически, ей не составило труда сделать окончательный вывод: Питер Хейл получил по заслугам, доктор Габриэль Валак отомстил ему за страдания самой Лидии, за тот ужас, который она пережила пару лет назад, возвращая Хейла к жизни, продираясь сквозь галлюцинации и сны, которыми он затягивал ее в свои сети из могилы.
Только вот сети ее так и не отпустили, когда Питер вернулся. И возмездие она наблюдала в режиме реального времени, его же собственными глазами.
И сгорала вместе с ним раз за разом…
Следующим вечером Лидия ложилась спать без страха. Она была уверена, что сможет управлять сном, сможет увидеть картину полностью и уйти тогда, когда ей это понадобится.
Но она совсем не была уверена, что осознанная месть принесет ей наслаждение, что видеть и чувствовать, как страдает тот, кто причинил страдание ей и ее друзьям, доставит ей удовлетворение.
Потому что это было слишком для мести. Это вообще было слишком.
Сон стал непозволительной роскошью. Заснуть — значило провалиться в трясину до боли, до рези в глазах реалистичного ужаса. Только прелесть общения с доктором Валаком состояла в том, что даже если не закрывать глаз, реальность все равно уплывала, растворялась, и осознать, где сон, а где кошмар наяву, было практически невозможно.
Смысл происходящего ускользал также, как и обрывки реальности. Зачем это было нужно трехглазому, чего он добивался — и добивался ли вообще, понять было невозможно.
Человек на его месте давно бы сошел с ума. Скорее всего, в первые же часы «общения».
Питер Хейл понятия не имел, сколько времени он находится в стеклянном непробиваемом аквариуме-клетке в компании трехглазого монстра. Судя по его собственной щетине, которую он нащупывал, когда все же приходил в относительно ясное сознание, это была уже даже не неделя и не две.
Сходить с ума он не собирался — хотя временами очень хотел, и иногда надеялся, что у него получилось. Но его рассудок оказался слишком гибким. Кошмары Валака задавили бы кого угодно — кроме того, кто сам был кошмаром для целого городка и ночным ужасом, являвшимся с того света единственному человеку, способному его услышать. Кроме того, кто умирал и воскресал. Кроме того, кто прошел через ад наяву — прошел и выжил.
Чтобы попытаться вернуть то, что у него отняли.
Не суметь и снова угодить в ад.
Снова выбраться и снова попытаться… Упрямства и наглости Питеру Хейлу всегда было не занимать.
Щенок должен был его убить. Это было бы правильно и заслуженно. Питер не обольщался — он хорошо знал себе цену. Он сделал ставку на собственную жизнь против силы альфы, которую должен был попробовать забрать у этого гаденыша — надеялся, что сможет, против всех правил и законов природы сверхъестественного.
Лидия открыла глаза. Она все еще чувствовала жар, опаляющий лицо, слышала свое/не свое рычание, и теперь твердо знала, что именно она видела. Что именно она чувствовала. Она твердо знала, чье горло извергало этот чудовищный в своем бессилии рык. Она знала, чей кошмар видела и этой ночью, и прошлой, и позапрошлой, и была уверена, что увидит еще следующей и послеследующей.
Девочка Лидия из прошлого боялась ночных кошмаров. Но Баньши знала, когда к ней приходит человеческий сон, а когда — сон, который на самом деле что-то хотел ей сказать. Откровение, весть, знак, сообщение, послание — назвать это можно было как угодно. И сейчас у нее было совершенно определенное название тому, что приходило к ней ночь за ночью.
Зов.
Он снова звал ее. Но в этот раз не он управлял происходящим, Лидия знала это так же четко, как и имя того, кто звал. Скорее всего, он даже не понимал, что зовет. Он вряд ли даже осознавал, что этот кошмар — лишь сон. Потому что не он был хозяином в этом ужасе.
И потому что ему некого было звать.
А поскольку Лидия знала, где он находился сейчас физически, ей не составило труда сделать окончательный вывод: Питер Хейл получил по заслугам, доктор Габриэль Валак отомстил ему за страдания самой Лидии, за тот ужас, который она пережила пару лет назад, возвращая Хейла к жизни, продираясь сквозь галлюцинации и сны, которыми он затягивал ее в свои сети из могилы.
Только вот сети ее так и не отпустили, когда Питер вернулся. И возмездие она наблюдала в режиме реального времени, его же собственными глазами.
И сгорала вместе с ним раз за разом…
Следующим вечером Лидия ложилась спать без страха. Она была уверена, что сможет управлять сном, сможет увидеть картину полностью и уйти тогда, когда ей это понадобится.
Но она совсем не была уверена, что осознанная месть принесет ей наслаждение, что видеть и чувствовать, как страдает тот, кто причинил страдание ей и ее друзьям, доставит ей удовлетворение.
Потому что это было слишком для мести. Это вообще было слишком.
Сон стал непозволительной роскошью. Заснуть — значило провалиться в трясину до боли, до рези в глазах реалистичного ужаса. Только прелесть общения с доктором Валаком состояла в том, что даже если не закрывать глаз, реальность все равно уплывала, растворялась, и осознать, где сон, а где кошмар наяву, было практически невозможно.
Смысл происходящего ускользал также, как и обрывки реальности. Зачем это было нужно трехглазому, чего он добивался — и добивался ли вообще, понять было невозможно.
Человек на его месте давно бы сошел с ума. Скорее всего, в первые же часы «общения».
Питер Хейл понятия не имел, сколько времени он находится в стеклянном непробиваемом аквариуме-клетке в компании трехглазого монстра. Судя по его собственной щетине, которую он нащупывал, когда все же приходил в относительно ясное сознание, это была уже даже не неделя и не две.
Сходить с ума он не собирался — хотя временами очень хотел, и иногда надеялся, что у него получилось. Но его рассудок оказался слишком гибким. Кошмары Валака задавили бы кого угодно — кроме того, кто сам был кошмаром для целого городка и ночным ужасом, являвшимся с того света единственному человеку, способному его услышать. Кроме того, кто умирал и воскресал. Кроме того, кто прошел через ад наяву — прошел и выжил.
Чтобы попытаться вернуть то, что у него отняли.
Не суметь и снова угодить в ад.
Снова выбраться и снова попытаться… Упрямства и наглости Питеру Хейлу всегда было не занимать.
Щенок должен был его убить. Это было бы правильно и заслуженно. Питер не обольщался — он хорошо знал себе цену. Он сделал ставку на собственную жизнь против силы альфы, которую должен был попробовать забрать у этого гаденыша — надеялся, что сможет, против всех правил и законов природы сверхъестественного.
Страница 2 из 42
