Фандом: Волчонок. Из Дома Эха Питер Хейл может только кричать в своих снах, и кто может его услышать, кроме Лидии Мартин?
Добавить в моё избранное
155 мин, 57 сек 7749
Сволочь!
— Я не идиотка, Питер, — прошипела Лидия, глядя ему в глаза, которые он не отвел. — И не девочка-припевочка, какой ты хочешь меня видеть, старый извращенец! Если тебе нужны ролевые игры, скажи уже об этом, только хватит выставлять меня дурой! Можно подумать, я вчера родилась и этого, — она шевельнула пальцами, вызвав новый чуть слышный стон, — мало видела. Я знаю, когда меня хотят! И я сама хочу решать, чего мне бояться!
И только произнеся всю эту тираду, она понимает, что пальцы ее все еще сжаты, а Питер молчит, не отталкивает, не голубеет глазами, не вырастает до двух метров, руки его опущены, а лицо неподвижно, как маска, только чуть прикушенная губа и неровное дыхание выдают, что он далеко не спокоен.
Это же может быть больно, стукает ее догадка, и она мстительно стискивает пальцы сильнее. Серые глаза резко расширяются, и у него снова вырывается тот стон-вздох, но он даже не шелохнется.
Лидии делается не по себе от этого молчаливого непротивления, и она отпускает его.
— Черт. Извини.
Ей неловко, чуть холодно от мысли, что она все испортила, охватывает запоздалое сожаление, но обида никуда не делась, и все еще хочется сделать ему больно, так больно, чтобы он понял, как больно ей. А то он слишком уверен в своей правоте и снова хочет решать все правильно, за них обоих, как будто он знает, что именно будет правильно, как будто это так легко!
Питер вдруг выдыхает так же тихо и коротко:
— Детка…
Ее сумбурные мысли разом испаряются. Слишком непривычная интонация, непривычная, но уже слышанная раньше. Горячие пальцы касаются ее руки и как-то неуверенно, но настойчиво направляют туда, откуда она только что убралась.
Он смеется, что ли?
Питер прикрывает глаза, словно не может выносить ее взгляд, который Лидия так и не отводит от его лица, и вдруг она понимает, что все это для него вовсе не легко, и он не смеется и не издевается. Это его «детка» — это просьба, такая же, как и то далекое«не уходи». Он бы и рад не просить, но это сильнее и его гордости, и страха услышать в ответ «да пошел ты!»
Он так и не открывает глаз, а губа снова закушена, и Лидию словно обдает жаром, как из печки.
Она кладет руку на его пах, на этот раз очень осторожно, расстегивает «молнию», высвобождая почти каменный член — такого она точно никогда не видела, и он восхитителен, — обнимает его пальцами сперва нежно, потом крепче, и чувствует, как он начинает толкаться в ее ладонь. Когда-то в прошлой жизни она сочла бы это слабостью и жалким суррогатом нормального секса, недостойным мужчины, но сейчас ей делается все жарче с каждым толчком, каждым выдохом, срывающимся с губ Питера, ей немного страшно, потому что она никогда не видела его таким беззащитным и открытым, не представляла, что он вообще может таким быть, это и трогает, и возбуждает, ее ошеломляет осознание, что так раскрылся он именно для нее, что не смог больше себя контролировать — из-за нее, что все это на самом деле — с ней, что это правда — он настолько хочет ее, что он — все это время ждал ее…
Вторая ее рука тоже готова скользнуть вниз, чтобы помочь уже самой Лидии, но вместо этого она поднимает ладонь к его лицу, касается щеки с чуть проступившей колючей щетиной, прижимается, притягивает его голову ниже.
И ловит его приоткрытые губы своими.
— Лидия… — выдыхает он прямо в ее рот.
Она чувствует, как сотрясается его тело, ей приходится его поддерживать, она чувствует, что еще немного — и сама упадет, но она притягивает его к себе одной рукой и целует его вздрагивающие губы, а пальцы второй руки ловят последние судорожные, но сильные движения.
Когда они все-таки сползают на пол и Питер то ли в изнеможении, то ли от смущения — господи, Питер и смущение! — лицом утыкается в ее плечо, у нее вырывается ласковое, до сих пор старательно спрятанное от него:
— Солнышко…
В ответ на это слово Питер не усмехается привычно-презрительно, как она всегда боялась, а чуть слышно произносит:
— Детка моя…
Его рваное дыхание обжигает ее шею, и влажные волосы на его затылке словно сами вплетаются меж ее дрожащих пальцев.
— Прости, — шепчет он, а сердце Лидии готово разорваться от нежности и желания.
— Наверняка твои школьные бойфренды были несколько… эффективнее старого извращенца, — сказал Питер все туда же, в ее шею, когда они оба немного отдышались.
— Ни один из них не строил из себя монаха, если ты об этом, — отозвалась Лидия. Приступ всепоглощающей нежности у нее прошел, а неудовлетворение осталось, и ей хотелось язвить.
— И об этом тоже, — согласился он, так и не поднимая головы.
Лидия вытащила из упавшей рядом на пол сумочки салфетку и попыталась вытереть руку. Это было немного сложно сделать одной той самой рукой, но просить Питера отодвинуться ей не хотелось. Когда еще он будет вот таким…
— Я не идиотка, Питер, — прошипела Лидия, глядя ему в глаза, которые он не отвел. — И не девочка-припевочка, какой ты хочешь меня видеть, старый извращенец! Если тебе нужны ролевые игры, скажи уже об этом, только хватит выставлять меня дурой! Можно подумать, я вчера родилась и этого, — она шевельнула пальцами, вызвав новый чуть слышный стон, — мало видела. Я знаю, когда меня хотят! И я сама хочу решать, чего мне бояться!
И только произнеся всю эту тираду, она понимает, что пальцы ее все еще сжаты, а Питер молчит, не отталкивает, не голубеет глазами, не вырастает до двух метров, руки его опущены, а лицо неподвижно, как маска, только чуть прикушенная губа и неровное дыхание выдают, что он далеко не спокоен.
Это же может быть больно, стукает ее догадка, и она мстительно стискивает пальцы сильнее. Серые глаза резко расширяются, и у него снова вырывается тот стон-вздох, но он даже не шелохнется.
Лидии делается не по себе от этого молчаливого непротивления, и она отпускает его.
— Черт. Извини.
Ей неловко, чуть холодно от мысли, что она все испортила, охватывает запоздалое сожаление, но обида никуда не делась, и все еще хочется сделать ему больно, так больно, чтобы он понял, как больно ей. А то он слишком уверен в своей правоте и снова хочет решать все правильно, за них обоих, как будто он знает, что именно будет правильно, как будто это так легко!
Питер вдруг выдыхает так же тихо и коротко:
— Детка…
Ее сумбурные мысли разом испаряются. Слишком непривычная интонация, непривычная, но уже слышанная раньше. Горячие пальцы касаются ее руки и как-то неуверенно, но настойчиво направляют туда, откуда она только что убралась.
Он смеется, что ли?
Питер прикрывает глаза, словно не может выносить ее взгляд, который Лидия так и не отводит от его лица, и вдруг она понимает, что все это для него вовсе не легко, и он не смеется и не издевается. Это его «детка» — это просьба, такая же, как и то далекое«не уходи». Он бы и рад не просить, но это сильнее и его гордости, и страха услышать в ответ «да пошел ты!»
Он так и не открывает глаз, а губа снова закушена, и Лидию словно обдает жаром, как из печки.
Она кладет руку на его пах, на этот раз очень осторожно, расстегивает «молнию», высвобождая почти каменный член — такого она точно никогда не видела, и он восхитителен, — обнимает его пальцами сперва нежно, потом крепче, и чувствует, как он начинает толкаться в ее ладонь. Когда-то в прошлой жизни она сочла бы это слабостью и жалким суррогатом нормального секса, недостойным мужчины, но сейчас ей делается все жарче с каждым толчком, каждым выдохом, срывающимся с губ Питера, ей немного страшно, потому что она никогда не видела его таким беззащитным и открытым, не представляла, что он вообще может таким быть, это и трогает, и возбуждает, ее ошеломляет осознание, что так раскрылся он именно для нее, что не смог больше себя контролировать — из-за нее, что все это на самом деле — с ней, что это правда — он настолько хочет ее, что он — все это время ждал ее…
Вторая ее рука тоже готова скользнуть вниз, чтобы помочь уже самой Лидии, но вместо этого она поднимает ладонь к его лицу, касается щеки с чуть проступившей колючей щетиной, прижимается, притягивает его голову ниже.
И ловит его приоткрытые губы своими.
— Лидия… — выдыхает он прямо в ее рот.
Она чувствует, как сотрясается его тело, ей приходится его поддерживать, она чувствует, что еще немного — и сама упадет, но она притягивает его к себе одной рукой и целует его вздрагивающие губы, а пальцы второй руки ловят последние судорожные, но сильные движения.
Когда они все-таки сползают на пол и Питер то ли в изнеможении, то ли от смущения — господи, Питер и смущение! — лицом утыкается в ее плечо, у нее вырывается ласковое, до сих пор старательно спрятанное от него:
— Солнышко…
В ответ на это слово Питер не усмехается привычно-презрительно, как она всегда боялась, а чуть слышно произносит:
— Детка моя…
Его рваное дыхание обжигает ее шею, и влажные волосы на его затылке словно сами вплетаются меж ее дрожащих пальцев.
— Прости, — шепчет он, а сердце Лидии готово разорваться от нежности и желания.
— Наверняка твои школьные бойфренды были несколько… эффективнее старого извращенца, — сказал Питер все туда же, в ее шею, когда они оба немного отдышались.
— Ни один из них не строил из себя монаха, если ты об этом, — отозвалась Лидия. Приступ всепоглощающей нежности у нее прошел, а неудовлетворение осталось, и ей хотелось язвить.
— И об этом тоже, — согласился он, так и не поднимая головы.
Лидия вытащила из упавшей рядом на пол сумочки салфетку и попыталась вытереть руку. Это было немного сложно сделать одной той самой рукой, но просить Питера отодвинуться ей не хотелось. Когда еще он будет вот таким…
Страница 27 из 42
