Фандом: Волчонок. Из Дома Эха Питер Хейл может только кричать в своих снах, и кто может его услышать, кроме Лидии Мартин?
Добавить в моё избранное
155 мин, 57 сек 7685
— Когда-то ты установил между нами связь.
Да, тогда это казалось хорошей идеей, и сработало почти так, как было нужно. Но сейчас он хочет отдать все, что еще может, только бы ему это никогда не приходило в голову.
— Если бы я знал, как ее разорвать теперь…
— И хорошо, что не знаешь. Кажется, теперь, когда я все поняла, и когда у меня получилось заговорить с тобой, я смогу не просто смотреть.
Жуткая мысль обжигает вновь, сметая все остальное: Валак. Это ты, это же все ты… и огонь, и смерть… и она сейчас — это тоже ты. Оставь меня, убери, она тут ни при чем! Убери ее отсюда…
— Его здесь нет, Питер. Он не имеет власти надо мной — скорее, наоборот. Он не тронет тебя, пока здесь я.
И он с облегчением понимает, что это правда. Что этот разговор — или полное сумасшествие и мисс Баньши Мартин поселилась в его голове, но это намного приятнее оккупации его сознания трехглазым монстром, или это настоящая Лидия. Но это не мираж Валака. Это было бы слишком милосердно для него.
— Я настоящая. Ну, по крайней мере, я не твоя галлюцинация. Физически я сижу у Неметона. Но я с тобой.
Куча вопросов от проясняющегося сознания, волна непривычных, непонятных и от того сминающих дыхание эмоций, паника и экстаз одновременно, осознание и понимание, — все это выплескивается в два слова, силу которых ему едва удается усмирить, чтобы не звучало, как крик о помощи:
— Не уходи.
Видимо, звучит, все-таки, как крик, потому что в ответ накатывает встречная волна не менее непривычного, чуждого, неприятного и до одури необходимого сочувствия.
— Прости. Я не смогу долго удерживать эту связь. Даже Неметон не даст мне столько сил. Этот путь для меня новый, я нашла тебя не сразу и не сразу поняла, что мне со всем этим делать… Но я вернусь.
Она его нашла. Ее что-то привело. Что-то привело баньши к нему. К кому и зачем «что-то» приводит баньши?
— Я так долго ждал, что уже не очень-то этого хочу, — не удерживается он от горького сарказма.
— Меня?
— Смерти.
Она молчит так долго, что кажется, будто она уже ушла.
— Я здесь не поэтому. Придурок, — в усилившееся сочувствие вплетается что-то еще, неясное, почти невесомое, но оно есть. Если бы Питер не знал, что это невозможно, решил бы, что это нежность. Очень подходящее ощущение и к случаю, и к эпитету, в котором оно прозвучало. — Придурок. Ты не умрешь. Не смей умирать.
— Мне и не позволят, не волнуйся, сладкая.
Я проверял.
— И хорошо. Я придумаю, как тебя вытащить. Ты сильный, ты продержишься. Понял? — В ее голосе звенит уверенность, убежденность и… слезы?
— Не смей.
— Не твое дело! Я придумаю, и ты мне не указ.
— Очень логично. Ты собираешься меня вытаскивать, но это не мое дело? — он приподнимает бровь, и она наверняка это чувствует, хотя и не видит.
— Не твое!
— Вообще-то я имел в виду «не смей меня жалеть».
— Вот еще. И не думаю.
— Врешь.
— Может быть. И когда я тебя вытащу, я буду долго гладить тебя по голове. Ну, пока ты меня не разорвешь на куски за это, конечно.
— Наглая крикливая стерва.
— Злобный хам-шизофреник.
— Лидия.
— Питер?
— Не вздумай. Тебе это не по силам.
— Я подумаю над вариантами, кроме вооруженного нападения, взрыва всего Дома Эха и атаки акустической волной, разрушающей стены… Это я, кстати, еще не пробовала, но, думаю, может получиться. Однако у меня есть и пара более цивилизованных вариантов.
— Почему?
— Почему цивилизованных? Ну, может, потому, что я благовоспитанная девочка с головой на плечах, а не безумный клыкастый монстр, который не видит других способов решить проблему, кроме как рвать все зубами и когтями на своем пути.
— Почему ты вообще об этом задумалась — вытащить безумного клыкастого монстра из его уютной клетки? Только не говори глупостей о том, что жить без меня не можешь, я не выношу жертв стокгольмского синдрома и никогда не поверю, что им страдаешь… Так почему?
— Ты больше не клыкастый монстр. И ты не похож на безумного.
Его разбирает смех, которому нельзя дать прорваться, но это же смешно до того самого безумия.
— Лидия, я в психушке, помнишь? А попал сюда потому, что…
— Потому что ты жадный до денег и власти сукин сын и еще оборотень-бета, который решил бросить вызов Истинному альфе? Ну да. Только ни то, ни другое не является безумием.
— А что насчет хитрожопого мерзавца, который хотел — и все еще хочет! — убить Скотта Маккола и был готов ради этого предать все, что оставалось хорошего в его жизни?
— Погладить тебя по голове и сказать «ты не мерзавец, а белый и пушистый безобидный кролик, у тебя все будет хорошо»? Нет, хорошо у тебя все будет вряд ли, ты не белый, не пушистый и уж точно не безобидный.
Да, тогда это казалось хорошей идеей, и сработало почти так, как было нужно. Но сейчас он хочет отдать все, что еще может, только бы ему это никогда не приходило в голову.
— Если бы я знал, как ее разорвать теперь…
— И хорошо, что не знаешь. Кажется, теперь, когда я все поняла, и когда у меня получилось заговорить с тобой, я смогу не просто смотреть.
Жуткая мысль обжигает вновь, сметая все остальное: Валак. Это ты, это же все ты… и огонь, и смерть… и она сейчас — это тоже ты. Оставь меня, убери, она тут ни при чем! Убери ее отсюда…
— Его здесь нет, Питер. Он не имеет власти надо мной — скорее, наоборот. Он не тронет тебя, пока здесь я.
И он с облегчением понимает, что это правда. Что этот разговор — или полное сумасшествие и мисс Баньши Мартин поселилась в его голове, но это намного приятнее оккупации его сознания трехглазым монстром, или это настоящая Лидия. Но это не мираж Валака. Это было бы слишком милосердно для него.
— Я настоящая. Ну, по крайней мере, я не твоя галлюцинация. Физически я сижу у Неметона. Но я с тобой.
Куча вопросов от проясняющегося сознания, волна непривычных, непонятных и от того сминающих дыхание эмоций, паника и экстаз одновременно, осознание и понимание, — все это выплескивается в два слова, силу которых ему едва удается усмирить, чтобы не звучало, как крик о помощи:
— Не уходи.
Видимо, звучит, все-таки, как крик, потому что в ответ накатывает встречная волна не менее непривычного, чуждого, неприятного и до одури необходимого сочувствия.
— Прости. Я не смогу долго удерживать эту связь. Даже Неметон не даст мне столько сил. Этот путь для меня новый, я нашла тебя не сразу и не сразу поняла, что мне со всем этим делать… Но я вернусь.
Она его нашла. Ее что-то привело. Что-то привело баньши к нему. К кому и зачем «что-то» приводит баньши?
— Я так долго ждал, что уже не очень-то этого хочу, — не удерживается он от горького сарказма.
— Меня?
— Смерти.
Она молчит так долго, что кажется, будто она уже ушла.
— Я здесь не поэтому. Придурок, — в усилившееся сочувствие вплетается что-то еще, неясное, почти невесомое, но оно есть. Если бы Питер не знал, что это невозможно, решил бы, что это нежность. Очень подходящее ощущение и к случаю, и к эпитету, в котором оно прозвучало. — Придурок. Ты не умрешь. Не смей умирать.
— Мне и не позволят, не волнуйся, сладкая.
Я проверял.
— И хорошо. Я придумаю, как тебя вытащить. Ты сильный, ты продержишься. Понял? — В ее голосе звенит уверенность, убежденность и… слезы?
— Не смей.
— Не твое дело! Я придумаю, и ты мне не указ.
— Очень логично. Ты собираешься меня вытаскивать, но это не мое дело? — он приподнимает бровь, и она наверняка это чувствует, хотя и не видит.
— Не твое!
— Вообще-то я имел в виду «не смей меня жалеть».
— Вот еще. И не думаю.
— Врешь.
— Может быть. И когда я тебя вытащу, я буду долго гладить тебя по голове. Ну, пока ты меня не разорвешь на куски за это, конечно.
— Наглая крикливая стерва.
— Злобный хам-шизофреник.
— Лидия.
— Питер?
— Не вздумай. Тебе это не по силам.
— Я подумаю над вариантами, кроме вооруженного нападения, взрыва всего Дома Эха и атаки акустической волной, разрушающей стены… Это я, кстати, еще не пробовала, но, думаю, может получиться. Однако у меня есть и пара более цивилизованных вариантов.
— Почему?
— Почему цивилизованных? Ну, может, потому, что я благовоспитанная девочка с головой на плечах, а не безумный клыкастый монстр, который не видит других способов решить проблему, кроме как рвать все зубами и когтями на своем пути.
— Почему ты вообще об этом задумалась — вытащить безумного клыкастого монстра из его уютной клетки? Только не говори глупостей о том, что жить без меня не можешь, я не выношу жертв стокгольмского синдрома и никогда не поверю, что им страдаешь… Так почему?
— Ты больше не клыкастый монстр. И ты не похож на безумного.
Его разбирает смех, которому нельзя дать прорваться, но это же смешно до того самого безумия.
— Лидия, я в психушке, помнишь? А попал сюда потому, что…
— Потому что ты жадный до денег и власти сукин сын и еще оборотень-бета, который решил бросить вызов Истинному альфе? Ну да. Только ни то, ни другое не является безумием.
— А что насчет хитрожопого мерзавца, который хотел — и все еще хочет! — убить Скотта Маккола и был готов ради этого предать все, что оставалось хорошего в его жизни?
— Погладить тебя по голове и сказать «ты не мерзавец, а белый и пушистый безобидный кролик, у тебя все будет хорошо»? Нет, хорошо у тебя все будет вряд ли, ты не белый, не пушистый и уж точно не безобидный.
Страница 6 из 42
