Фандом: Волчонок. Из Дома Эха Питер Хейл может только кричать в своих снах, и кто может его услышать, кроме Лидии Мартин?
Добавить в моё избранное
155 мин, 57 сек 7693
Но я видела, как ты пытался их всех спасти — тех, кого раньше предавал. Ты был уверен, что все это реально, и знал, что можешь погибнуть сам — но ни одного из них не бросил умирать. Даже Скотта.
Перед глазами снова вспыхивает пламя, но сейчас оно не внушает ужас, только горечь.
— Они все равно умерли.
— Они живы, уж поверь мне. А умерли фантомы в твоих кошмарах, которые создаются специально для тебя. Фантомы будут умирать и дальше. Пока я тебя не вытащу.
Они будут умирать. И каждый раз будет первым и реальным. И каждый раз все будет безнадежно. И снова агония, боль, и если бы только от ожогов… И снова неподвижность и долгие годы молчания… чтобы потом все начиналось снова.
— Прошло всего два месяца, Питер.
— Надо же, как летит время, — выскакивает у него ехидное раньше, чем он полностью осознает, что она сказала. Всего два месяца.
— Ты когда-нибудь перестанешь язвить?
— Точно могу сказать: и в аду продолжу.
Теперь я это знаю наверняка.
— Обожаю сукиных детей с неубиваемым чувством юмора.
— Лидия. Стокгольмский синдром. Ненавижу.
— Это был сарказм.
— Не проникся.
— Поразмысли об этом на досуге.
Голос ее словно уплывает, становится тише, все заглушает какой-то шорох, вроде помех в радиоприемнике, потом голос возвращается снова, и у Питера снова вырывается отчаянное «не уходи!», потому что когда уйдет она, придет ад.
— Прости, клыкастый сукин сын, — ее голос усталый и виноватый. — Связь скоро оборвется, я чувствую. Но я вернусь. Я буду возвращаться, пока не придумаю. Понял? Не смей сходить с ума и умирать. Я не вынесу еще одной эпопеи с воскрешением.
— Обещаю не трогать тебя, детка, даже если мне посчастливится скончаться. С новыми идеями у меня сейчас туго, а повторов я не люблю…
— А ты вообще хоть что-нибудь любишь? — вопрос так внезапен, что он чуть не бросает в ответ нечто неуместное, во что уже почти сам верит, но вовремя спохватывается:
— Конечно. Деньги и власть. И немножко Малию — она забавная.
— Я ей передам.
— Не вздумай! — пугается он. — Еще решит, что это правда.
— Питер… я вижу тебя насквозь, и сейчас это не метафора. Это и есть правда. И то, что ты мне сейчас не сказал — тоже. Конечно, ты уверен, что это всего лишь странно вывернутый ненавидимый тобой стокгольмский синдром, минутная слабость — но раз ты так этот синдром ненавидишь, оно пройдет, как только ты выберешься, не волнуйся.
— Что пройдет? — нить ее мысли для него потерялась еще на словах «то, что ты не сказал».
Лидия молчит, и он ждет, что вот-вот все оборвется, прозрачный купол тишины и покоя, закрывающий их от третьего глаза Валака, рухнет, и его снова поглотит кошмар, который будет реальностью… Но она все-таки отзывается:
— Забудь. Может, и не пройдет. Давай решать проблемы постепенно. Сначала я тебя вытащу. Потому что ты обещаешь, что не тронешь меня — но ты уже тронул, хотя, как я понимаю, не собирался этого делать. Как ты можешь обещать то, чем не управляешь…
— Ты не ответила — почему.
Тихий шорох становится громче, и теперь Питер понимает, что это не шорох — это потрескивание языков огня на сухом дереве.
— Ты не ответила! — повышает он голос, чтобы не слышать подкрадывающуюся испепеляющую жуть.
— Ты сильный. Держись, пожалуйста, — Лидия тоже слышит этот треск, и тоже знает, что это, и в ее голосе нарастает страх и боль. Питер каким-то обострившимся шестым чувством понимает, что это — из-за него, и, несмотря на неотвратимо давящий ужас, он почти счастлив. А Лидия продолжает, и останавливать ее он не хочет, хотя и не верит всему, что слышит. Но очень хочет поверить. — Я могу жить без тебя, не воображай. Наверное, могу… но не уверена, что хочу. Мне нужен мой альфа. Так что если… если я не успею и ты вдруг все-таки скончаешься — приходи. Но только без прелюдий с глюками и подставными ухажерами, договорились?
Когда рев пламени поглощает мир вокруг, Питер цепляется за эту мысль до последнего, пока ее помнит.
Больше никаких подставных ухажеров.
… Название пришло отсюда:
Нелепо, смешно, безрассудно,
Безумно — волшебно!
Ни толку, ни проку,
Не в лад, невпопад — совершенно!
Приходит день, приходит час,
Приходит миг, приходит срок -
И рвется связь;
Кипит гранит, пылает лед,
И легкий пух сбивает с ног
Что за напасть?
И зацветает трын-трава,
И соловьем поет сова
И даже тоненькую нить
Не в состояньи разрубить
Стальной клинок!
Приходит срок — и вместе с ним
Озноб и страх и тайный жар,
Восторг и власть!
И боль, и смех, и тень, и свет -
В один костер, в один пожар!
Где смысл?
Перед глазами снова вспыхивает пламя, но сейчас оно не внушает ужас, только горечь.
— Они все равно умерли.
— Они живы, уж поверь мне. А умерли фантомы в твоих кошмарах, которые создаются специально для тебя. Фантомы будут умирать и дальше. Пока я тебя не вытащу.
Они будут умирать. И каждый раз будет первым и реальным. И каждый раз все будет безнадежно. И снова агония, боль, и если бы только от ожогов… И снова неподвижность и долгие годы молчания… чтобы потом все начиналось снова.
— Прошло всего два месяца, Питер.
— Надо же, как летит время, — выскакивает у него ехидное раньше, чем он полностью осознает, что она сказала. Всего два месяца.
— Ты когда-нибудь перестанешь язвить?
— Точно могу сказать: и в аду продолжу.
Теперь я это знаю наверняка.
— Обожаю сукиных детей с неубиваемым чувством юмора.
— Лидия. Стокгольмский синдром. Ненавижу.
— Это был сарказм.
— Не проникся.
— Поразмысли об этом на досуге.
Голос ее словно уплывает, становится тише, все заглушает какой-то шорох, вроде помех в радиоприемнике, потом голос возвращается снова, и у Питера снова вырывается отчаянное «не уходи!», потому что когда уйдет она, придет ад.
— Прости, клыкастый сукин сын, — ее голос усталый и виноватый. — Связь скоро оборвется, я чувствую. Но я вернусь. Я буду возвращаться, пока не придумаю. Понял? Не смей сходить с ума и умирать. Я не вынесу еще одной эпопеи с воскрешением.
— Обещаю не трогать тебя, детка, даже если мне посчастливится скончаться. С новыми идеями у меня сейчас туго, а повторов я не люблю…
— А ты вообще хоть что-нибудь любишь? — вопрос так внезапен, что он чуть не бросает в ответ нечто неуместное, во что уже почти сам верит, но вовремя спохватывается:
— Конечно. Деньги и власть. И немножко Малию — она забавная.
— Я ей передам.
— Не вздумай! — пугается он. — Еще решит, что это правда.
— Питер… я вижу тебя насквозь, и сейчас это не метафора. Это и есть правда. И то, что ты мне сейчас не сказал — тоже. Конечно, ты уверен, что это всего лишь странно вывернутый ненавидимый тобой стокгольмский синдром, минутная слабость — но раз ты так этот синдром ненавидишь, оно пройдет, как только ты выберешься, не волнуйся.
— Что пройдет? — нить ее мысли для него потерялась еще на словах «то, что ты не сказал».
Лидия молчит, и он ждет, что вот-вот все оборвется, прозрачный купол тишины и покоя, закрывающий их от третьего глаза Валака, рухнет, и его снова поглотит кошмар, который будет реальностью… Но она все-таки отзывается:
— Забудь. Может, и не пройдет. Давай решать проблемы постепенно. Сначала я тебя вытащу. Потому что ты обещаешь, что не тронешь меня — но ты уже тронул, хотя, как я понимаю, не собирался этого делать. Как ты можешь обещать то, чем не управляешь…
— Ты не ответила — почему.
Тихий шорох становится громче, и теперь Питер понимает, что это не шорох — это потрескивание языков огня на сухом дереве.
— Ты не ответила! — повышает он голос, чтобы не слышать подкрадывающуюся испепеляющую жуть.
— Ты сильный. Держись, пожалуйста, — Лидия тоже слышит этот треск, и тоже знает, что это, и в ее голосе нарастает страх и боль. Питер каким-то обострившимся шестым чувством понимает, что это — из-за него, и, несмотря на неотвратимо давящий ужас, он почти счастлив. А Лидия продолжает, и останавливать ее он не хочет, хотя и не верит всему, что слышит. Но очень хочет поверить. — Я могу жить без тебя, не воображай. Наверное, могу… но не уверена, что хочу. Мне нужен мой альфа. Так что если… если я не успею и ты вдруг все-таки скончаешься — приходи. Но только без прелюдий с глюками и подставными ухажерами, договорились?
Когда рев пламени поглощает мир вокруг, Питер цепляется за эту мысль до последнего, пока ее помнит.
Больше никаких подставных ухажеров.
… Название пришло отсюда:
Нелепо, смешно, безрассудно,
Безумно — волшебно!
Ни толку, ни проку,
Не в лад, невпопад — совершенно!
Приходит день, приходит час,
Приходит миг, приходит срок -
И рвется связь;
Кипит гранит, пылает лед,
И легкий пух сбивает с ног
Что за напасть?
И зацветает трын-трава,
И соловьем поет сова
И даже тоненькую нить
Не в состояньи разрубить
Стальной клинок!
Приходит срок — и вместе с ним
Озноб и страх и тайный жар,
Восторг и власть!
И боль, и смех, и тень, и свет -
В один костер, в один пожар!
Где смысл?
Страница 7 из 42
