Прощение

Глядя на него, просветлевшего, почти бестелесного, я не мог поверить, что это тот же страшный некромант, который пытался уничтожить меня в храме. «Проклятый фанатик, — думал я про него, — с твоей безумной верой ничего не стоит для тебя Стоунхелм», — но отчего-то поймал себя на том, что не хочу убивать. Было в нем что-то, что я желал понять, но не мог, и это меня беспокоило. Дозволительно ли отрубить лапы каменному льву, знающему все тайны мироздания? На минуту мне захотелось, чтобы этими тайнами он со мной поделился, чтобы рассказал все, что знает, а ведь знал он так много. Я желал бы причаститься его учености, но, конечно, понимал, что для уроков не время, что он нападет на меня, едва увидит, — я для него был демоново отродье, первый враг и главная жертва. Он один не использовал меня, не лгал мне, ничего ему не было от меня нужно — и он же больше других желал моей гибели, и, подумав об этом, я вновь разозлился на него. Вернулся на лестницу, выскочил из укрытия, набросился на его свиту, перебил тех, кто прибежал ко мне снизу, пустил стрелу в последнего, который меня не видел, — и устремился к нему, испытывая странную смесь предвкушения, гнева и, боюсь, чуть ли не восхищения. Вот это был враг! Никто не узнает этого, потому что не должен знать…

Что-то он пытался мне втолковать, но я почти не слушал его. Ярость внезапно захлестнула меня так, что я дрожал от нетерпения и не мог отвечать. Может быть, скажи я ему о том, для чего мне Череп Теней, все повернулось бы иначе, но даже то, что я не хотел открывать врата, вылетело у меня из головы, так я был зол на него. На его расчетливость, на его коварство, на его ум, холодный и бесстрастный. На то, что у него, кажется, не было желаний, кроме стремления завершить свой кошмарный ритуал, не было чувств, кроме страстной веры в богиню-паучиху. На то, что с ним было не расслабиться — сразу подкрадывался, заходил в тыл, гнал и гнал меня вперед; оступишься — ты труп, и странно, что я не стал тогда в храме материалом для очередного его гадостного создания… На то, что он не давал мне остановиться, не позволял перевести дух, просчитывал мои шаги и в тот момент, когда я был у желанной цели, снова закрывал мне дорогу. На то, что я был для него исчадье ада, еретик, грязный демон и больше никто, и мою жизнь он ни во что не ставил. На то, что многомудрый, могучий, великий властелин Эриша не нашел для меня иных слов, не предложил выслушать, даже не допросил. На то, что Линна в моем сне смотрела на него, на этого бесчувственного живого мертвеца, преданными глазами…

В бою он разозлил меня еще больше. Играл со мной, исчезал, точно растворяясь, а потом вдруг появлялся внезапно в ином месте, наносил мне рану за раной, да еще осыпал меня унизительными словами, но внезапно мне удалось достать его мечом — видно, гнев сделал меня сильнее. Он был уязвим! Потом произошло то, чего я в жизни не видел и никогда не смогу забыть: точно невесомый, он вознесся вверх, окруженный магическим заслоном, и вдруг неизвестно откуда вырвалось полупризрачное существо, имеющее вид мертвого дракона. То ли он призвал его, то ли сам сотворил. К счастью, я увидел, что дракона можно поразить оружием, которое у меня имелось, и что сам противник мой после этого резко слабеет, — и набросился на него…

Не знаю, что на меня тогда нашло, но когда я понял, что сильнее, чем он, я решил не дать ему опомниться. Ударил его мечом — и увидел кровь, странную, но настоящую кровь. В противоборстве воли и духа он был велик, но я осознал, что в поединке тел побеждаю его! Я действительно был мощнее, чем этот несчастный фанатик! Я хотел, чтобы и он это признал, хотел, чтобы он умолял меня о пощаде, чтобы смотрел на меня глазами, полными страха, и дрожал, как жалкий гоблин… А он молчал. Меня охватила дикая радость неукротимого бешенства, почти вожделение, ненасытное желание навредить этому телу и этой мне непонятной душе. Не помня себя, я стал наносить ему удар за ударом, слышал кошмарные звуки, когда меч входил в тело, видел брызги крови и думал: нет, подонок, я собью с тебя спесь, я заставлю тебя подчиниться, заставлю валяться у меня в ногах, заставлю закричать, а потом умереть… Он молчал. Умирал и молчал. А потом упал лицом вниз. Я хотел увидеть его взгляд — почему-то очень желал поймать напоследок, даже наклонился над ним, но перед моим взором были только запачканный кровью высокий ворот и причудливый узел из черных волос, переплетенных шнуром. Заносчивый даже в смерти, этот некромант так и не счел нужным посмотреть на меня! Лишь приподнялся из последних сил — как ему это удалось, не знаю, потому что изрублен он был зверски, — и вдруг еле слышно, с великой скорбью сказал что-то о том, что некому удержать стены темницы и что я, победив его, погубил мир… Прошептал еще какие-то слова и исчез. Буквально исчез, будто растаял. Там, где он умер, остались лишь его чудовищная кровь и одежда, превратившаяся почти в лоскуты.

Гнев отпустил меня, и в тот момент я вдруг осознал все: и то, что я натворил, и то, что представляю собой.