Фандом: Might and Magic. «Помни о своих ошибках, но позволь им учить тебя, а не пожирать изнутри». Легко ли жить, сознавая, что позволил демону в себе вырваться наружу? Каково это — нести на себе тяжесть преступления и не иметь возможности ничего исправить? Кто тот, кого ты убил: враг, жертва или учитель?
Добавить в моё избранное
18 мин, 58 сек 12961
Понял, о чем он говорил, ради чего пришел, ради чего решился умереть… Не знаю, как я устоял на ногах, столь тяжелым грузом упало на меня это открытие. Страшно захотелось все исправить, все вернуть назад, но было поздно. Повинуясь какому-то внутреннему порыву, я поднял из кровавой лужи уже знакомую мне вещь — шнур для волос. Не знаю, почему я это сделал. Нелепо было думать, что я спасу какой-то предмет, но почему-то мне хотелось взять с собой хотя бы что-то от моего… врага ли? Я был жив, я исполнил предначертанное, я запер сородичей в аду, и не в последнюю очередь потому, что хотел доказать ему: я не демон. Но когда я еще раз посмотрел на его одеяние, недавно столь красивое, а теперь похожее на рваную тряпку и пропитанное кровью так, словно его в ней топили, я в отчаянии и без сил опустился на пол. Я? Не демон? После этого?!
Уже потом я узнал, что в Эрише его считали избранником Асхи, тем самым праведником, который должен был силой смерти затворить врата в Шеог. Видно, он и сам в это верил. Умный, знающий, могучий, почему он не стал защищаться от меня? Почему позволил себя убить?
С Линной я не могу говорить об этом. Она ненавидит его до сих пор, хоть я и открыл ей, что в тот момент, когда ее бросили в яму к намтару, его не было в Эрише, что вряд ли то была его воля.
— Ну и что? Да чья бы ни была! Сарет, ты словно влюбился в него, право! Ты же все время говоришь и думаешь о нем! Носишь эту ужасную вещь на себе…
Я не влюбился, Линна. Я виноват. Я так виноват…
«Ужасная вещь» на моем запястье — вечный упрек, постоянное напоминание о нем. О том, что никогда больше я не позволю, как тогда в некрополе, демону в себе взять верх над человеком. Я многих лишил жизни. Стражников, орков, гоблинов, его приближенных, но почему никто из них так не мучит меня, как он? Почему только его смерть до сих пор вырывает мне сердце? Я знаю, он враг, нежить, безжалостный завоеватель и убийца — все это правда, но почему меня гложет память о нем, почему мне кажется, что я святотатец, что все-таки отрубил я лапы вековечному льву?
Я иногда прихожу в святилище Илата, где когда-то говорил со мной Седьмой Дракон. Линна это одобряет, хоть и не знает, что приводит меня сюда. Дилан всегда отворяет мне и пропускает внутрь храма. Он ни о чем не спрашивает, словно понимает, что мне тяжело. Я прихожу — и делаю вид, что молюсь. На самом деле я боюсь молиться. Великая богиня и ее дети никогда не отпустят мне мой грех. Оружием, данным мне Седьмым Драконом, я уничтожил избранника его названной матери, и Асха не простит мне моей лжи: я поневоле буду молить о прощении, но не ее саму, а она не забудет, что демон во мне убил ее любимца.
Я сделал это ради города. Ради Стоунхелма. А что Стоунхелм? Стоит, как стоял, и горожане заняты своими делами: работают, торгуют, женятся, пьют, разрушенные стены восстановлены, крыши перекрыты, и беглецы давно вернулись. И Линна жива, и я жив. Только твоего Паука, Асха, больше нет в этом мире. Прости меня. Я не хотел. Я правда не хотел, чтобы все так закончилось. Никто никогда не узнает. Никто не должен знать…
— Здравствуй, Дилан.
— А, лорд Сарет. Входите, прошу вас! — и Дилан привычно оставил меня одного. Я сел на скамью и в отчаянии закрыл ладонями лицо.
… Мне снилось: он вальсирует с Линной, прямой, изящный, совсем другой, не такой, как я. Она смотрит на него, и глаза ее сияют, а он улыбается ей — неужели эта нежить и вправду была способна улыбаться? Деликатно поддерживает ее в танце, движения его отточены и плавны, и ее рука доверчиво лежит в его бледной ладони… Потом я еще раз видел эту кошачью грацию — там, глубоко под землей, когда он манил и призывал кого-то, и таким был этот зов, что, кажется, сама смерть не устояла перед соблазном и пришла к нему, а его холодное лицо осветилось и, как перед тем в молитве, на секунду сделалось совсем юным и совершенно счастливым…
А потом была эта жуткая кровь, она лилась и лилась из его ран прямо на пол под моими ногами… Он молчал. Не дрогнул. Иссеченный, израненный, не колебался, выстоял до конца. А я не остановился, не протянул руки, пока было еще можно, не попросил: подожди, выслушай, помоги — я запутался, объясни мне всё… Смотрел на него с одной мыслью: умирай! Он умер, конечно. Асха, прости меня. Я не мог, я не знал, как еще можно… Неужто он был прав, неужели я просто грязный демон, не более?! Прости меня. Прости. Как бы я хотел все исправить! Если бы я только знал, с чего начать…
— С некрополя.
Что? Что?!
— С некрополя. Видел ли ты, во что превратили его твои новые подданные?
Я поднял глаза и увидел перед собою человека — я его знал, знал слишком хорошо, но никак не мог вспомнить. Не сознавал я, во что он одет, потому что мой взгляд был прикован к его лицу. Я не понимал, что не так с моим собеседником, но наконец-то мою память прорвало, и тяжкая ноша упала с моих плеч.
Уже потом я узнал, что в Эрише его считали избранником Асхи, тем самым праведником, который должен был силой смерти затворить врата в Шеог. Видно, он и сам в это верил. Умный, знающий, могучий, почему он не стал защищаться от меня? Почему позволил себя убить?
С Линной я не могу говорить об этом. Она ненавидит его до сих пор, хоть я и открыл ей, что в тот момент, когда ее бросили в яму к намтару, его не было в Эрише, что вряд ли то была его воля.
— Ну и что? Да чья бы ни была! Сарет, ты словно влюбился в него, право! Ты же все время говоришь и думаешь о нем! Носишь эту ужасную вещь на себе…
Я не влюбился, Линна. Я виноват. Я так виноват…
«Ужасная вещь» на моем запястье — вечный упрек, постоянное напоминание о нем. О том, что никогда больше я не позволю, как тогда в некрополе, демону в себе взять верх над человеком. Я многих лишил жизни. Стражников, орков, гоблинов, его приближенных, но почему никто из них так не мучит меня, как он? Почему только его смерть до сих пор вырывает мне сердце? Я знаю, он враг, нежить, безжалостный завоеватель и убийца — все это правда, но почему меня гложет память о нем, почему мне кажется, что я святотатец, что все-таки отрубил я лапы вековечному льву?
Я иногда прихожу в святилище Илата, где когда-то говорил со мной Седьмой Дракон. Линна это одобряет, хоть и не знает, что приводит меня сюда. Дилан всегда отворяет мне и пропускает внутрь храма. Он ни о чем не спрашивает, словно понимает, что мне тяжело. Я прихожу — и делаю вид, что молюсь. На самом деле я боюсь молиться. Великая богиня и ее дети никогда не отпустят мне мой грех. Оружием, данным мне Седьмым Драконом, я уничтожил избранника его названной матери, и Асха не простит мне моей лжи: я поневоле буду молить о прощении, но не ее саму, а она не забудет, что демон во мне убил ее любимца.
Я сделал это ради города. Ради Стоунхелма. А что Стоунхелм? Стоит, как стоял, и горожане заняты своими делами: работают, торгуют, женятся, пьют, разрушенные стены восстановлены, крыши перекрыты, и беглецы давно вернулись. И Линна жива, и я жив. Только твоего Паука, Асха, больше нет в этом мире. Прости меня. Я не хотел. Я правда не хотел, чтобы все так закончилось. Никто никогда не узнает. Никто не должен знать…
— Здравствуй, Дилан.
— А, лорд Сарет. Входите, прошу вас! — и Дилан привычно оставил меня одного. Я сел на скамью и в отчаянии закрыл ладонями лицо.
… Мне снилось: он вальсирует с Линной, прямой, изящный, совсем другой, не такой, как я. Она смотрит на него, и глаза ее сияют, а он улыбается ей — неужели эта нежить и вправду была способна улыбаться? Деликатно поддерживает ее в танце, движения его отточены и плавны, и ее рука доверчиво лежит в его бледной ладони… Потом я еще раз видел эту кошачью грацию — там, глубоко под землей, когда он манил и призывал кого-то, и таким был этот зов, что, кажется, сама смерть не устояла перед соблазном и пришла к нему, а его холодное лицо осветилось и, как перед тем в молитве, на секунду сделалось совсем юным и совершенно счастливым…
А потом была эта жуткая кровь, она лилась и лилась из его ран прямо на пол под моими ногами… Он молчал. Не дрогнул. Иссеченный, израненный, не колебался, выстоял до конца. А я не остановился, не протянул руки, пока было еще можно, не попросил: подожди, выслушай, помоги — я запутался, объясни мне всё… Смотрел на него с одной мыслью: умирай! Он умер, конечно. Асха, прости меня. Я не мог, я не знал, как еще можно… Неужто он был прав, неужели я просто грязный демон, не более?! Прости меня. Прости. Как бы я хотел все исправить! Если бы я только знал, с чего начать…
— С некрополя.
Что? Что?!
— С некрополя. Видел ли ты, во что превратили его твои новые подданные?
Я поднял глаза и увидел перед собою человека — я его знал, знал слишком хорошо, но никак не мог вспомнить. Не сознавал я, во что он одет, потому что мой взгляд был прикован к его лицу. Я не понимал, что не так с моим собеседником, но наконец-то мою память прорвало, и тяжкая ноша упала с моих плеч.
Страница 3 из 5
