Амортенция

И, вероятно, она не поймет твоего отдаления. Ты же знаешь, с кем мы имеем дело, если такая упрямица, как она, вобьет себе в голову, что должна узнать, что с тобой происходит, она это сделает. И что потом? — болтовня стихает, когда профессор Слизнорт заходит в аудиторию, и это избавляет тебя от необходимости отвечать Ремусу.

Профессор начинает занятие, но ты едва ли обращаешь внимание. Ты смотришь на нее украдкой — рыжие волосы завязаны в конский хвост, как и всегда на занятиях, взгляд прикован к доске и Слизнорту. Ты знаешь, она ловит каждое слово, которое вылетает из его рта, как заучка по зельям, коей она и является. Ты даже можешь представить блеск в ее глазах, который появляется от восхищения этим предметом.

Ты не обращаешь внимания, пока не слышишь то самое слово.

— Амортенция!

Тебе хочется умереть. Ну конечно, это же тема сегодняшнего занятия, конечно! Ты, зарываясь руками в волосы, стонешь в прямом смысле этого слова. Ремус ощутимо тычет тебя под ребра, хотя ты знаешь, что никто не услышал, ведь большинство девчонок мечтательно вздыхают. Не все, конечно, один взгляд в сторону, и ты видишь, как Марлин закатывает глаза, а Лили беззвучно над ней смеется. Из-за этого она нравится тебе еще больше.

— Так, тишина! Может кто-нибудь назвать мне свойства Амортенции? — несколько рук взмывают вверх, но естественно Слизнорт выбирает свою любимицу. — Да, мисс Эванс?

— Это сильнейшее любовное зелье в мире. Его можно узнать по перламутровому блеску и пару, поднимающемуся характерными спиралями. Также оно для каждого пахнет по-разному, зависимо от того, что нравится, — отвечает она как всегда спокойным и уверенным голосом.

— Абсолютно правильно! Двадцать очков Гриффиндору за отличный ответ! Итак, у меня есть готовая Амортенция, и, мисс Эванс, будьте любезны, подойдите и расскажите классу, что Вы чувствуете, — у тебя вырывается стон. Тебе очень, очень не хочется выслушивать, как Лили с мечтательным выражением лица описывает запах Диггори. Лишь мысль об этом вызывает тошноту. Ремус дружески хлопает тебя по спине, но ты едва замечаешь это. Ты начинаешь думать, что Лунатик не так хорош в утешениях, как тебе казалось. Лили с легким румянцем на щеках поднимается со своего места и проходит в переднюю часть класса. Ты знаешь, что на лице Диггори застыла глупая улыбочка, и тебе хочется ударить его. Лили занимает место перед котлом. Слизнорт улыбается ей с гордостью, ее парень смотрит с самодовольным выражением лица, а Марлин пялится на нее во все глаза. Лили глубоко вдыхает и отвечает:

— Хорошо, так… — ее голос тихий и не такой уверенный, как раньше, — я чувствую… старые книги… мята… и… и цитрусовый аромат, — ты замираешь, Лили краснеет. В классе все замолкают. Потому что она не назвала ваниль. Каждый знал запах Диггори — Амос был не из тех, кто скупится на парфюме, — и его любимым ароматом, одному Мерлину известно по какой причине, всегда была ваниль.

Лили устремляется назад к своему месту, ее щеки все еще пылают. Ты видишь неуверенно смеющихся Сириуса и Питера, хмурого Диггори, Алису, которая с многозначительным взглядом шепчется с Фрэнком, и Марли, что смотрит на Лили обеспокоенно. До тебя не особо доходит, что сказала Эванс, пока Ремус медленно не поворачивается к тебе, его глаза широко открыты. Мята. Цитрус.

— Джеймс, это…

— Дракл меня дери, Лунатик. Мне кажется, у меня галлюцинации, — лепечешь ты, но Ремус рядом с тобой только качает головой. Ты не позволяешь себе лелеять надежду, ты не можешь — не делай этого. Но губы уже трогает улыбка.

— У тебя их нет, Сохатый, но… — начинает он, но твои мысли уже далеко, и ты не даешь ему закончить.

— Старые книги. Мята. Цитрус. Не ваниль, — нелепо бормочешь ты, но не можешь в это поверить, это не может быть правдой. Ремус вздыхает.

— Да, но…

— Мята! Она не один раз говорила о моем пристрастии к мятным леденцам, что мое дыхание всегда пахнет ими, и я… Мерлиновы панталоны, что… — так много отговорок, объяснений проносится у тебя в голове, потому что это определенно не может быть тем, о чем ты думаешь. Твои руки постоянно в движении, ты волнуешься как никогда раньше, теребишь свои волосы и вертишь очки.

— Джеймс, послушай…

— Лунатик, мой шампунь, как бы по-гейски это не звучало, с ароматом цитрусов. Всегда был. Как… Я не знаю, что думать, — ты почти смеешься, ты каждой клеточкой чувствуешь, как тебя охватывает радость, счастье. Мята! Аромат цитрусов! Не ваниль!

— Ты должен остановиться, — строгий тон Ремуса заставляет тебя обратить внимание на то, о чем он говорил до этого момента, и повернуться к нему.

— Что? Но я… ты ее слышал, она…

— Она Лили Эванс, и у нее есть парень. И это не ты, — ты снова дергаешься, слова Ремуса бьют по больному. Слишком близко к сердцу. Он прав, и ты знаешь это, но не хочешь принимать.

— Черт, она только что описала меня как запах ее Амортенции!