Диссоциация

Отема я не видел с тех пор, как прошатался с ним по центру города до половины четвертого утра. Как оказался дома — не помню; когда и куда он ушел — не помню тем более. Последняя неделя казалась еще нереальнее, чем обычно; не могу ручаться за то, где я, кто я и какой сейчас год-век-день. Осталась лишь уверенность в том, что мне нравится короткий вариант прически и не нравится имя «Себастьян».

— Себастьен Максимильен Максвелл, — я нервно захихикал, крутанувшись на сиденье офисного стула с колесиками. — Да это ж форменный сияющий пиздец.

Сижу, кручусь на стуле, разговариваю сам с собой, смеюсь как дебил. Картина Репина «Приплыли». Кто б еще санитаров позвал.

Выдыхаю через нос, до крови прокусываю губу. Определенно, моя хваленая флегматичность дала сбой. Покосился в нижний угол монитора — 16:59. Машинально сложил четыре цифры, получил двадцать один. От души долбанув по столу кулаком и выматерившись, я вырубил питание, даже не сохранив… этот, ну… в общем, что бы там ни было.

Спустившись на первый этаж и выйдя из подъезда, я истуканом застыл под козырьком. С утра на улице был филиал мая месяца, сейчас же — октябрь, не больше и не меньше. Дул не сильный, но холодный ветер, а тучи были будто отлиты из металла — тяжелые, стального цвета.

— Эй, Винни! Кажется, дождь собирается.

Вздрогнув, я обернулся на голос и увидел Колю, который, видимо, выбрался покурить. Хотя в пять часов он обычно уже отчаливает.

— Домой? — не дожидаясь просьбы, протягивает мне сигарету. Marlboro куда приятнее Lucky Strike, но мне почему-то хотелось последних. Я кивнул, благодаря и отвечая на вопрос.

— Что-то ты какой-то, хм, затраханный, — хмыкнул Коля. — Притом в плохом смысле слова.

Я неопределенно пожал плечами. Разговор не клеился. Мы всегда неплохо общались, несмотря на большую разницу в возрасте, но теперь Коля давил на меня своей нормальностью.

— Ты езжай, пока не ливануло! — покровительственным тоном велел он, выбрасывая окурок в урну. — Что-то сомневаюсь, что ты зонт за пазухой прячешь.

— Зонт? Не, не слышал. До понедельника?

— Угу.

Сунув руки в карманы куртки, я побрел дворами в сторону остановки. Краем глаза ловил очередную вспышку молнии, позже грохочущей где-то вдалеке. Поймал себя на том, что считаю их — и вспышки, и гром. Сверкнуло семь раз, громыхнуло только шесть… тринадцать — это теперь плохо или нет?

Остановку я благополучно прошел, а когда заметил это, возвращаться было уже лень. И фиг с ней, пойду до Панфилова, а там сверну на Маркса. Тем более, дождя-то нет… так, упало несколько капель. Одна из них, крупная и холодная, скатилась по моей щеке, как пародия на слезу. Тут же захотелось порыдать, как экзальтированная девица, но я уже и забыл, как это делается. Не могу вспомнить, когда плакал в последний раз; наверное, еще до того, как мать умерла. До того, как крыша съехала.

Когда без всякого перехода вдруг начался ливень, я вздрогнул и на секунду замер на месте. Потом принялся озираться по сторонам в поисках укрытия; пожал плечами и поплелся во двор десятого и четырнадцатого домов. Четырнадцать — дважды семь. Ну разумеется, куда же без этого… Забившись под козырек ближайшего подъезда, я тяжело вздохнул и, сняв очки, протер их краем футболки, которая под курткой осталась условно сухой. Водружая очки на место, я услышал звук приближающихся шагов — еще один страждущий возжелал под козырек.

— Ты что, Соколовский, преследуешь меня, что ли? — неподдельно изумился Отем, тряся мокрой башкой из стороны в сторону.

— Я?! — конечно же, я офигел.

— Ты, ты. Не то чтобы я сильно против…

Если и существовали тут подходящие ответы, я их не нашел. Тупо разглядывал промокшего до последней нитки парня и сравнивал с девчонкой из наших с Себастьяном воспоминаний. Результаты удивили. Себя от Себастьяна я отделить не мог, а вот Женьку и Отем не мог состыковать. Она была мне чужда — наглая, беспардонная, агрессивная; чем-то напоминала Лину. Он — непробиваемо спокойный, и какой-то родной, и… правильный. Не знаю, является ли это очередной сверхъестественной мутью или некими гейскими феромонами Отема. Мне было уже плевать.

— Как ты? — спросил он, хмурясь. Брови у него гуще и темнее, чем у нее.

— А как я могу быть? — отвечаю мрачно. Голова по-прежнему болела, хоть и не так сильно. — Ты должен бы и сам знать, если ты — действительно она.

— Я — не она! — возмутился Отем. — И ты — не он. Ясно?

— Да нихрена же не ясно! — не выдержал я. — Как я могу знать, что я — не то же, что и он? Может быть, мы — один и тот же человек, живущий в разных временных пространствах?

— Макс, ты задрот.

— Да, я задрот! — разозлился я. — Задрот и ненормальный псих… от всех и каждого выслушиваю одно и то же! Уж извини, какой есть!

— Ты и не должен быть другим только потому, что кому-то не нравишься.