Диссоциация

по адресу. На окнах были плотные занавески противного цвета хурмы, а в углу возле здоровенной кровати стояла кадка с какой-то псевдопальмой. Тут и там высились стопки книг. Хренова туча книг.

— Люблю бумажные книги, — поведал Отем флегматично. — Не знаю, правда, как буду вывозить всё это, если Эля перестанет быть такой доброй… да ты падай куда-нибудь, не стесняйся.

— Намочу же…

— Ну и класть.

— О'кей, — я, как мне и было велено, упал поперек кровати. Поправил очки, рассеянно оглядел потолок. — На вагон поезда похоже… углы такие скошенные. Только стука рельс не слышно.

— Я никогда не ездил на поезде, — Отем целенаправленно рылся в шкафу. — А рельсы вон, трамвайные… Знаешь, влезть в мои джинсы тебе не удастся даже под угрозой пыток эпилятором. А вот с футболкой можешь попытать счастья.

Сомнительное счастье, если прикинуть размерчик. Я поморщился, но неохотно сел.

— Забей. Футболка почти сухая.

— Ну, смотри.

Отем подошел вплотную и неожиданно снял с меня очки. Пока я щурился, пытаясь привыкнуть к расплывчатой картинке, он глядел на мои мучения едва ли не с умилением. Ну, или с чем-то вроде этого. Эмоции для меня — тёмный-претёмный лес.

— В очках ты смотришь так пристально, будто ждешь некой жуткой гадости…

— А без очков я как упоротый крот, так что лучше гадость. С солью и перцем, и побольше, — попросил я ехидно.

— Вредина.

Я на это мог только плечами пожать и прикрыть глаза. Нельзя так смотреть на людей, как он на меня смотрит, потому что… не знаю; просто нельзя.

Было мало уже одним взглядом размазать меня по покрывалу — Отем медленно пригладил ладонями мои волосы, мокрые и даже сейчас лезущие в глаза; потом провел по спине, словно думал прикосновением высушить влажную ткань. Высохнет по любому быстрее: у меня резко подскочила температура, и это не простуда так шустро атаковала, а он касался губами щек, висков, сомкнутых век…

— Ты такой красивый, Макс. И даже не спорь, — шепчет. С интонацией из тёмного-претёмного леса.

— Перестань, — прошу вмиг охрипшим голосом. — Ну перестань же.

— Почему? — ласково интересуется. Я вздрагиваю; заставляю себя открыть глаза и не отводить взгляд. Чувствую, что покраснел… Веду себя как девчонка какая-нибудь, ну.

— Душу вынимаешь.

Ну, или что-то вроде того. Не знаю, как еще это охарактеризовать; внутренности стали сплошным полотенцем, из которого старательно выжимают воду, скручивая многострадальную тряпку в тугой жгут. И петлей мне его на шею.

— Именно, — Отем как-то странно усмехнулся, а потом снова склонился надо мной, чтобы поцеловать. Нет, чтобы наконец-то поцеловать. Одной рукой я обнял его за талию, другой запутался в мокрых, липнущих к ладони волосах. Мне было плевать, что он — парень; плевать, что знакомы несколько дней; что железка в его губе сделала больно, стоило мне углубить поцелуй. И даже на то, что этого могло и не быть на самом деле, мне тоже было как-то плевать.

Отем потянул за край моей футболки, я без раздумий позволил ее с меня снять. Я вообще если сейчас и думал, то нижним мозгом.

Впрочем, когда кожи коснулось что-то холодное и острое, верхний мозг решил о себе напомнить.

— Жень, что… что ты делаешь? — я уставился на него с недоверием. Не могло же всё быть так, как я думаю.

— Ты же сам сказал, — отозвался он спокойно. — Душу вынимаю.

Кожу под правым нижним ребром полоснуло болью. Но в висках заболело ещё сильнее.

Интерлюдия 3

Себастьян не помнил, когда искренне улыбался в последний раз. Все больше гримасничал, изображая приступ зубной боли. Но сейчас, спешившись и оглядев место, в которое прибыл, он буквально согнулся пополам от хохота. Полуразвалившаяся забегаловка на подъезде к Честеру, именовалась просто — «Селезень». Над входом покачивалась мерно поскрипывающая вывеска, изображающая соответствующую птицу и это более чем незамысловатое название. Причиной для смеха, впрочем, было не это. Причины для смеха, честно говоря, вообще не было. Воспоминания об их так называемой работе в «Белом лебеде» не годились для шуток.

И всё-таки, Себастьяна пробрал смех при взгляде на грубую вывеску; он сравнивал ее с изображением лебедя, прихотливо выгибающего длинную шею, и все никак не мог успокоиться. Добавляло веселья и сравнение «Лебедя» с этим… сараем.

Себастьян терпеть не мог Лондон, однако Лондон избаловал его своими дурно пахнущими красотами. Сильно избаловал.

— Эй, парень! Давай, иди сюда!

Худосочный белобрысый мальчишка, напоминавший Себастьяну его самого, нерешительно приблизился — опасаясь, должно быть, хохочущего без видимой причины господина. Когда в чумазую ручонку упал шиллинг, мальчик тут же успокоился и поспешил забрать у Себастьяна поводья.