Сэнсэй

Впрочем, она изучила его за эти дни, и не нужно прилагать много усилий, чтобы вспомнить — здесь, слева, тонкий белый шрам, коснувшись которого, она будто говорила: «Ты всё равно идеален». Что же ещё пробуждала в ней его близость? Гермиона закрыла глаза и даже задержала дыхание. Привязанность. Она обвилась вокруг него руками, наконец, чувствуя на своей коже его кожу, его тепло, само его существо. Страх. Гермиона не хотела его отпускать. Она прижалась к нему так сильно, что они оба едва могли вздохнуть. И безумие. Её ногти вонзились в его спину с отчаянием и мольбой.

Теперь его черёд.

Его руки коснулись её спины в районе лопаток, пальцы едва заметно скользили вдоль позвоночника, на пояснице он положил обе ладони на её кожу, пока они не опустились вниз, весьма деликатно останавливаясь на её ягодицах, обтянутых в узкие джинсы.

Нежность и трепет, — поняла она и едва не заплакала от собственной догадки. Могла ли она ошибиться?

Люциус прижал её к себе, не меняя позиции рук, и носом уткнулся в её шею, снова вдыхая её запах.

Мерлин, и как же она раньше могла не понимать этот жест? Его тянет к ней, и он ничего не может с этим поделать, даже готов играть в эти дурацкие игры, в надежде на… что? Выиграть приз? Какой?

Его губы смыкаются на мочке её уха, язык медленно обводит твёрдую раковину, зубы легонько покусывают кожу, и из груди Гермионы вырывается несдержанный стон.

Безумие. Он тоже его испытывает. Он, как и она, отчаянно желает большего, намного большего!

— Усложним задачу, — уловила она его голос, прозвучавший чуть громче шелеста листьев в безветренную погоду, а затем её руки оказались за спиной. Мягкая шёлковая ленточка обвязалась вокруг запястий, лишая её основного источника прикосновений. И как же теперь она скажем ему: «К чёрту теорию!»?

Гермиона едва не засмеялась вслух, догадавшись о том, что же задумал её учитель. Его руки тоже были за спиной, но он не связывал их, очевидно, решив, что сумеет контролировать себя и не сорваться. Что же, так даже интереснее.

Она легонько коснулась губами его шеи и улыбнулась: «Я одобряю твою затею».

Люциус провёл языком по её щеке от самого подбородка до виска: «Надеюсь, смелость не откажет тебе».

Гермиону бросило в жар.

Она чуть наклонилась, шаря губами по его груди, пока, наконец, не нащупала твёрдый сосок, обведя языком его контуры, а затем легонько прикусив его зубками: «Я не отступлю».

Она едва сдержала ликующий вопль, ощутив, что его сердце забилось значительно чаще.

Люциус остановился губами на её правом плече, начав умопомрачительный поиск, время от времени пробуя её кожу языком. Наконец, он отыскал бретельку её бюстгальтера, в которую вцепился зубами. Он не мог его снять из-за её связанных рук, но кто сказал, что он не пытался? Гермиона ощутила, как впервые за всё время их близкого знакомства в нём клокочет нетерпение. Ему понадобилось время и сотни дразнящих прикосновений губами и языком, чтобы высвободить её грудь из чашечки и, наконец, втянуть в рот её напряжённый сосок. Она ахнула от охвативших её тело ощущений. Боже, как же она может ему сказать? Как?

Гермиона прикусила губами его кожу где-то в районе шеи, заставив Люциуса отшатнуться, а затем склонилась над его грудью, выписывая языком всего три слова: «Я хочу тебя». А затем прижалась к нему настолько, насколько позволяли связанные руки. И, — да! — она почувствовала сквозь ткань брюк, что он не сумел остаться безучастным.

Яркий свет фонариков едва не ослепил Гермиону. Она изумлённо заморгала, осматриваясь по сторонам. Люциус зашёл за её спину, высвобождая руки.

— Достаточно на сегодня.

— Д-достаточно? — её голос был хриплым и дрожал. — Мы ведь только начали. Я…

— Я голоден, — сказал Люциус будничным тоном, бросая ей блузку. — А вы?

— Что? — Гермиона чувствовала себя так, будто только что получила дубиной по голове.

— Я спросил, не голодны ли вы. Гермиона, вы в порядке?

— В порядке ли я? — воскликнула она с истеричной ноткой в голосе. — Вы издеваетесь?

— Всего лишь обеспокоен вашим состоянием. В конце концов, я в некоторой степени несу ответственность за вас.

Гермиона не знала, смеяться ли ей или просто влепить этому негодяю пощёчину. Выбрала третье — возможно, ужин вернёт ей мозги на место. Но только не в его компании, нет. Лучше она спустится в ресторан и в одиночестве поразмыслит о произошедшем, и как к этому относиться.

— Я в порядке, — переведя дух, ответила она уже нормальным голосом. — Я голодна, но сегодня предпочитаю одиночество. Приятного вечера, Люциус.

— И тебе, Гермиона, — ухмыляясь, сказал он, когда она уже вышла из номера.

К рассвету Гермионе удалось разложить всё по полочкам. Люциус держал своё слово. Только теория.