Сэнсэй

Щедро обмакнул рыбу с долькой лимона в соевый соус, а затем еда снова оказалась у Гермионы во рту. Более всего, что удивляло её в этот момент — они действовали, как единый слаженный механизм.

— А как же вы? — вспомнила она, когда почувствовала насыщение.

— Давайте проверим, чему вы научились, — нарочно ли, но он выдохнул слова прямо ей в ухо, у Гермионы появилось желание наклонить голову и потереться о плечо, чтобы избавиться от странного ощущения на том участке кожи, где только что были его губы. В животе всё взбунтовалось, грозя оказаться снаружи. Гермиона была очень рада, когда Малфой, наконец, отодвинулся, избавив её от своих объятий и прикосновений к обнажённому телу.

Ожидалось, что они продолжат ужин каждый сам, но Люциус сложил руки, выразительно глядя своей ученице в глаза. Гермиона приподняла бровь, догадавшись, чего он ждёт.

— Вы хотите, чтобы я вас кормила?

— Это было бы справедливо.

— Что же… — с замешательством проговорила она, оглядывая стол, — чего бы вы желали?

— Удивите меня, — он смотрел только ей в лицо, игнорируя пищу.

— Ладно, — обречённо вздохнула Гермиона. — Может, это?

Она захватила в палочки немного такояки с кусочками осьминога. Люциус послушно открыл рот и блаженно прищурился, активно работая челюстями.

— Мм, неплохо. Подайте мне икры.

Гермиона выполнила просьбу. Она неожиданно открыла в себе, что наслаждается процессом. Ей не было это ни унизительно, ни обидно. И это, пожалуй, самый интимный момент в её жизни. В конце она предложила ему из своих рук закуску на маленьком тёмно-зелёном салатном листе с креветками, тофу, дайкон и ламинарией. В последний момент Люциус губами обхватил её пальчик, слизывая с него кислый лимонный сок. У Гермионы застучало в ушах от напряжения, охватившего её в этот момент.

— Похоже, что вы не безнадёжны.

— Вы так считаете? — ответила она, даже не расслышав вопроса — ей всё ещё казалось, что она чувствует на своей коже его горячий язык.

— Я в этом уверен. Что же, Гермиона, теперь самое интересное.

Он поднялся на ноги, протягивая ей руку. Гермиона заинтересованно посмотрела на мужчину, доверчиво вкладывая ему в ладонь свои пальчики. Что ещё он задумал?

Они вернулись обратно в комнату. Люциус взмахом палочки зажёг свечи в бамбуковых фонариках, расписанных иероглифами. Из сада доносилась приятная расслабляющая музыка хитирики и кото, замысловато переплетаясь с заливистым пением птиц. Если бы Гермиона не испытывала такого колоссального напряжения от общества Люциуса Малфоя и своего непривлекательного тела, выставленного напоказ, то этот вечер мог бы стать лучшим в её жизни.

— Раздевайтесь.

Мягкий ласкающий голос вырвал Гермиону из грёз. Что?

— Но… я и так…

— Вы отказываетесь? — вкрадчиво поинтересовался Люциус, опускаясь в кресло.

— А… а вы?

— Не в этот раз, — многообещающе протянул он.

— То есть… я буду стоять перед вами… раздетой? А вы будете смотреть?

— Вы будете читать мне свой доклад.

Глаза Гермионы округлились от ужаса. Она и так не знала, куда спрятаться от его взгляда, а теперь он хочет, чтобы она совсем разделась? Может, просто отказаться? Уйти?

— Вы можете выключить свет? — жалобно попросила она.

— И как же вы будете читать?

— Я помню доклад наизусть.

На этот раз пришёл черёд Малфоя удивляться.

— Вы помните шестьдесят дюймов текста наизусть? — переспросил он.

— Разумеется я его помню! Я сама составляла этот доклад, и мне известна в нём каждая запятая! — с достоинством выпалила она.

— Что же, я рад, что вам не придётся закрываться от меня длинным свитком пергамента. Если я уберу свет, Гермиона, то это вас ничему не научит.

Она ещё полминуты просто смотрела на него, переминаясь с ноги на ногу и играя в гляделки. Малфой вышел победителем. Сдавшись, Гермиона зло и очень быстро сорвала с себя бюстгальтер и затем трусики, покрываясь краской смущения с головы до пят.

— Туфли можете оставить.

Она не смела смотреть на Люциуса. Он оставался в поле её зрения, но Гермиона глядела на бамбуковую ширму, затем изучила четыре катаны разной длины на подставке в углу, после чего её взгляд переключился на старинные расписные маски.

— Можете начинать, — великодушно позволил Малфой.

Ей казалось, что она не сумеет и слова из себя выдавить, но буквы сложились в слова, срываясь с губ. Голос, казалось, не принадлежал ей, как и всё тело, бесстыдно выставленное на обозрение, но постепенно Гермиона сумела выровнять дыхание, речь стала более плавной и уверенной, а тело привыкло к новой одежде — точнее, к её полному отсутствию. Она и не поняла, в какой момент почувствовала себя легко и естественно. Возможно, Малфой всё же знает, что делает.

Утром Гермиона проснулась в странном настроении.